Александр мог поклясться, что в голосе Успенского прозвучало удовлетворение. Но у Александра не было времени реагировать на это. Он уложил Пашу на землю, подсунув ему под шею свернутое окровавленное полотенце и слегка откинув ему голову назад. Порывшись в вещмешке, Александр нашел свою авторучку. Слава богу, она была сломана! По какой-то причине чернила не вытекли. Благодаря Бога за советское производство, он разобрал ручку, отложил в сторону пустой цилиндр, а потом достал нож.
– Что ты собираешься делать, капитан? – спросил Успенский, указывая на нож в руке Александра. – Резать ему горло?
– Да, – ответил Александр. – А теперь заткнись и не отвлекай меня!
Успенский опустился на колени:
– Я пошутил.
– Свети фонариком ему на горло в одно место. Это твое задание. Держи также эту пластмассовую трубочку и эту бечевку. Когда я скажу, дай мне трубочку. Понятно?
Они приготовились. Александр глубоко вдохнул. Он понимал, что у него нет времени. Он посмотрел на свои пальцы. Пальцы не дрожали.
Проводя сверху вниз по горлу Паши, Александр нащупал его кадык, опустился чуть ниже и нащупал кожу над полостью трахеи. Александр знал, что просвет трахеи под кадыком у Паши защищен только кожей. Действуя очень осторожно, он сможет сделать маленький разрез и вставить трубку в горло Паши, чтобы тот смог дышать. Но только маленький разрез. Он никогда раньше этого не делал. Его руки не были приспособлены для тонкой работы, не как Танины.
– Вот так, – прошептал он, задержал дыхание и опустил нож на горло Паши; судя по колеблющемуся лучу фонарика, руки Успенского дрожали. – Лейтенант, твою же мать, держи ровнее!
Успенский старался.
– Ты делал это раньше, капитан?
– Нет. Правда, видел, как делают.
– Успешно?
– Не особо, – ответил Александр.
Он дважды видел, как это делают врачи. Оба солдата не выжили. Одному сделали слишком глубокий разрез, и хрупкая трахея была повреждена тяжелым ножом. Другой солдат так и не открыл глаза.
Очень медленно Александр надрезал два сантиметра Пашиной кожи. Кожа сопротивлялась ножу. Потом пошла кровь, и стало трудно видеть, какой глубины разрез. Не помешал бы скальпель, но у Александра при себе был лишь армейский нож, которым он брился и убивал. Он чуть углубил разрез, потом зажал нож между зубами и раздвинул кожу пальцами, обнажив часть хряща с каждой стороны мембраны. Не смыкая кожу, Александр сделал маленький надрез в мембране под кадыком, и неожиданно из глотки Паши раздался сосущий звук, когда воздух снаружи стал засасываться внутрь. Александр все так же раздвигал кожу пальцами, что позволяло легким наполняться воздухом и выходить наружу через отверстие в горле. Это было не так эффективно, как использование верхних дыхательных путей – носа и рта, – но помогало.
– Авторучка, лейтенант.
Успенский протянул ему ручку.
Александр вставил короткий пластиковый цилиндр в отверстие наполовину, стараясь не повредить заднюю стенку трахеи, и с облегчением выдохнул.
– У нас все получилось, Паша, – сказал он. – Успенский, бечевку!
Он привязал конец цилиндра к бечевке, которой обмотал шею Паши, чтобы ручка держалась и не соскальзывала.
– Через какое время отек спадет? – спросил Александр.
– Откуда я знаю? – отозвался Успенский. – Все люди с отеком гортани, которых я видел, умирали до того, как спадал отек. Так что я не знаю.
Паша лежал на коленях у Александра, неровно и восторженно дыша через грязную пластиковую трубку, пока Александр глядел на его мужественное, покрытое грязью лицо, думая о том, что вся война свелась к ожиданию смерти, а в это время через пустой цилиндр сломанной советской авторучки к Паше возвращалась жизнь.
В какой-то миг перед ним вставал Гриньков, потом Маразов, потом Веренков без очков. В следующую минуту он видел Теликова, Еременко, Дашу. Сам Александр в какое-то мгновение был жив, а в следующее – лежал на льду Ладоги, истекая кровью, и его обледеневшая одежда тянула его на дно. Минуту спустя он живой лежал лицом вниз на льду в окровавленном белом маскировочном халате. Каска слетела с головы.
И еще Александр знал, что он любим. Один глубокий вдох, одно мучительное мгновение – так он был любим.
– Паша, ты меня слышишь? – спросил Александр. – Моргни, если слышишь.
Паша моргнул.
Сжимая губы, прерывисто дыша, Александр вспоминал стихотворение «Фантазия опустившегося джентльмена холодной, горькой ночью»:
Эдвард Ладлоу вошел в двойные двери госпиталя на острове Эллис и вытащил Татьяну за руку в коридор.
– Татьяна, это правда – то, что я видел?
– Не знаю. Что ты видел? – (Ладлоу был бледен от волнения.) – Что?
