У Александра в свое время была Луга – место, куда можно поехать. Ему было известно место ее эвакуации – Лазарево, недалеко от Молотова, где можно укрыться. У нее было его свидетельство о смерти. Зажав эту бумажку в руках, она собиралась в поисках его объехать все лагеря для военнопленных, а если его там нет, она каким-то образом вернется в Ленинград и найдет полковника Степанова и спросит у него про Александра, а если он не знает, она спросит у генералов Ворошилова и Мехлиса. Если понадобится, она поедет в Москву и спросит у самого Сталина.
– Таня, прошу, не надо ехать, – повторил Эдвард.
Она прищурилась:
– Что такое Орбели?
– Орбели? Ты уже меня спрашивала. Откуда мне знать? Не знаю. Какое отношение имеет ко всему этому Орбели?
– В последний раз, когда я видела его, он сказал: «Помни Орбели». Может, Орбели – какое-то место в Европе, где я должна с ним встретиться.
– Прежде чем оставить своего ребенка и поехать на фронт, не следует ли выяснить, что такое Орбели?
– Я пыталась, – сказала она. – И не смогла выяснить. Никто не знает.
– Ох, Таня! Скорее всего, это ничего не значит.
Беспокойство Эдварда передалось Татьяне. Как найти этому оправдание?
– С моим сыном все будет хорошо, – слабым голосом произнесла она.
– Без отца, без матери?
– Изабелла – чудесная женщина.
– Изабелла – чужая женщина шестидесяти лет! Изабелла не мать ему. Когда она умрет, что, по-твоему, случится с Энтони?
– О нем позаботится Викки.
Эдвард невесело рассмеялся:
– Викки не может толком завязать бант на блузке. Викки не может прийти вовремя, не умеет определять время по часам. Викки не интересен твой сын, или даже ты, или ее дед и бабка, ей интересна только она сама. Молю Бога, чтобы у нее не было собственных детей. Викки и сейчас не помогает тебе с Энтони. Что заставляет тебя думать, что она будет заботиться о нем, когда исчезнет ее единственная эмоциональная связь с ним – ты? На сколько, по-твоему, ее хватит? – Эдвард глубоко вздохнул. – А ты знаешь, куда его отправят, когда он осиротеет? В приют для мальчиков. Может, перед тем, как отправиться в Европу на погибель, тебе следует посетить одно из этих мест, где может оказаться твой пятнадцатимесячный сын. – (Татьяна побледнела.) – Ты не обдумала это до конца. Я знаю. Ведь если бы обдумала, то не стала бы так делать. Знаешь, откуда я это знаю?
– Откуда? – тихо спросила она.
– Я знаю, поскольку видел, что ты делаешь для людей, входящих через золотую дверь, – беря ее за руки, сказал Эдвард. – Я знаю, поскольку ты, Татьяна, всегда поступаешь правильно. – (Она не ответила.) – Он уже потерял отца. Не допусти, чтобы твой сын потерял и мать. Ты единственное существо, которое есть у него на свете, которое привязывает его к себе, к прошлому и к его судьбе. Потеряв тебя, он всю оставшуюся жизнь будет как кораблик, унесенный океаном. Вот что ты с ним сделаешь. Такое ты ему оставишь наследство.
Татьяна молчала. Ей вдруг стало нестерпимо холодно. Эдвард сжал ее руки:
– Таня, не ради Викки, не ради меня, не ради ветеранов с верхнего этажа или иммигрантов с Эллиса, но ради твоего сына – не уезжай!
Татьяна не знала, что делать. Но семена сомнения быстро прорастали. Она позвонила Сэму Гулотте, который сказал ей, что ничего не слышал об Александре, и подтвердил информацию о жуткой ситуации в немецких лагерях для военнопленных и о концлагерях и судьбах советских заключенных. Чем больше Татьяна думала об этом, тем более безумным казался ей собственный план и тем бо́льшую вину она чувствовала по отношению к своему ребенку.
Она спрашивала про Орбели всех, кого могла. Она спрашивала всех немецких солдат, итальянских солдат, медсестер, беженцев. Потом Татьяна поехала в Нью-Йоркскую публичную библиотеку, но даже там в научных книгах, микрофильмах, журналах, периодических изданиях, атласах, картах, ссылочных индексах она не нашла упоминания об Орбели.
Сам факт неясности заставлял ее думать об этом все меньше. Бессмысленность этого слова умаляла его в ее глазах, вместо того чтобы усиливать. Это не было названием леса, или деревни, или крепости, или именем генерала. Все больше и больше это слово казалось ей ничего не значащей ремаркой, не имеющей отношения к самому Александру, а чем-то вроде упомянутой вскользь шутки, которая тут же забывалась на фоне более важных вещей. Это было не посланием, а ремаркой в сторону. А потом Александр оказался в озере, и все должно было забыться. Это слово забылось, потому что происшедшее после было неизмеримо важнее.
Но медаль, медаль? Медаль Героя Советского Союза? Как она оказалась в ее рюкзаке?
Однако в конечном итоге Татьяна нашла объяснение и этому. Когда доктор Сайерз впервые рассказал ей об Александре, возможно, он забыл сказать, что снял медаль с гимнастерки умирающего человека, а потом более важные события заслонили все. Наверное, он собирался сказать ей, что положил медаль в потайной кармашек ее рюкзака, чтобы она не сразу нашла ее, а в последний момент забыл сделать это.
Она не поехала в Европу.
