Александр отошел от них. Они пошли следом. Вздохнув и смирившись с присутствием Успенского, Паша сказал:
– По-моему, надо попробовать убежать. Какой смысл здесь оставаться?
Александр фыркнул:
– Здесь нет прожекторов и нет сторожевых башен. Вряд ли это можно назвать побегом, командир. – Он указал на дыру шириной пять метров в заборе из колючей проволоки. – Это называется уход.
Он сам поначалу не хотел бежать, надеясь на появление Красного Креста. Но проходили недели, условия в лагере ухудшались, а Красного Креста не было видно, поэтому он решил, что у них нет выхода. К этому времени дыру в колючей проволоке успели залатать. Они нашли кусачки в сарае с инструментом, проделали новую дыру и убежали. Четыре часа спустя всех троих поймали двое охранников из лагеря, поехав за ними на «фольксвагене». После их возвращения комендант лагеря оберст-лейтенант Киплингер сказал:
– Вы совсем спятили. Куда вы собрались? Здесь некуда идти, кругом лагеря. На этот раз прощается, но больше этого не делайте.
Он угостил Александра сигаретой. Они закурили.
– Где Красный Крест, комендант?
– Почему вас волнует Красный Крест? Как будто они к вам придут. Никаких посылок для советских солдат, капитан.
– Я знаю. Просто хотел узнать, где они, вот и все.
– Новый декрет. Им запрещено инспектировать лагеря.
Александр содержал себя в чистоте, насколько это было возможно, тщательно брился и постарался стать полезным коменданту. Киплингер, вопреки правилам Женевской конвенции, пошел Александру навстречу, выдав ему пилу, гвозди и молоток и направив на строительство бараков для заключенных. Успенский помогал Александру, но ему было слишком тяжело работать с одним легким влажной зимой.
Паша вызвался работать на кухне, и ему удавалось красть еду для себя и Александра, а также для Успенского, хотя и неохотно.
Был конец ноября 1944 года. Наступил декабрь, лагеря переполнялись. Строительство бараков в холодную погоду замедлилось. Обычно в лагерях союзников и советских пленных содержалось до тысячи человек. Теперь же число заключенных возросло до десяти тысяч.
– Лейтенант Успенский, по-моему, нелепо, что здесь так много русских, несмотря на закон, запрещающий сдаваться в плен, – сказал Александр. – Не понимаю. Можешь это объяснить?
– Вероятно, они такие же предатели, как ты, капитан.
Людям не хватало еды и воды. Солдаты не мылись, что приводило к массовым болезням. Ограждения из колючей проволоки сняли, и лагеря стали одним целым. Немцы явно были не способны придумать, что делать с пятью тысячами советских военнопленных. Помимо советского контингента, были румыны, болгары, турки и поляки.
Но нигде не было евреев.
– Где все евреи? – спросил на ломаном английском один француз, и Александр сухо ответил по-русски, что все они в Майданеке, но француз и англичанин его не поняли. Успенский был поблизости, и Александр не хотел вызывать подозрений, говоря по-английски.
– Капитан, откуда ты знаешь, что в этом лагере нет евреев? – спросил Успенский, когда они возвращались к своему бараку.
– Помнишь, как по прибытии сюда нас мыли и обрабатывали от вшей? – поинтересовался Александр.
– Да. Они не хотят допрашивать грязных, они делают это в обязательном порядке.
– Действительно, лейтенант. К тому же они, пока мы голые, в обязательном порядке проверяют, не евреи ли мы. Будь ты евреем, гарантирую, тебя бы здесь не было.
Между тем поползли слухи о крупных американских потерях в кровопролитных и жестоких битвах в Хюртгенском лесу вблизи Арденн в Бельгии, и о капитуляции как будто забыли.
Каждое утро Александр работал, ремонтировал, строил, надзирал за другими пленными, а ближе к вечеру чинил лагерный забор из колючей проволоки по периметру лагеря или окна в разрушенных бараках или чистил незаряженное оружие, чтобы занять чем-то руки. За это его кормили немного лучше. Но этого было недостаточно. Паша напомнил Александру о своем опыте в лагере военнопленных в Минске, где немцы, не зная, что делать с этими русскими, просто давали им умереть.
– Ну не могут же они дать умереть всем военнопленным союзников.
– Не могут, думаешь? Разве в наших силах привлечь их к ответственности? Я говорю, надо снова попытаться убежать. Ты все время чинишь этот долбаный забор. А он все время падает.
– Да, но теперь они приставили ко мне часового.
– Давай убьем его и сбежим.
– Завтра католическое Рождество. Может, не стоит убивать его на Рождество?
– С каких это пор ты стал таким религиозным? – спросил Паша.
– О-о, капитан и Бог – давние знакомцы, – сказал Успенский, и они оба посмеялись над Александром, что понравилось ему больше, чем их вечная вражда.
На Рождество военнопленным дали дополнительного угля для обогрева бараков. Им дали также немного водки. В их бараке было двадцать офицеров. Они пили, играли в карты и шахматы, а потом горланили русские песни «Стенька Разин» и «Катюша». К утру они заснули хмельным сном.
