– Да. Давай просто заберем его и уйдем, пока не наделали шума, а то немцы снова пойдут в атаку.
Паша молчал. Александр наклонил голову Паши назад и поправил пластырь на его горле.
– Помолчи пока. Я все улажу. Надо доставить тебя к врачу, чтобы зашили рану. – Александр подошел к Успенскому. – Николай, можешь не уважать его звание, но в отношении моего звания у тебя нет выбора. Я не могу оставить тебя в этом лесу одного. Я могу расстрелять тебя. Но я приказываю тебе сложить оружие и сдаться в плен вместе со всеми остальными. – Он понизил голос. – Это для твоего же блага.
– О-о, просто классно, твою мать! – воскликнул Успенский. – Я пойду. Но скажу, что делаю это против воли.
– Ты всю войну делал все против воли. Назови хотя бы одну вещь, которую ты делал по собственному желанию. – (Успенский промолчал.) – Паша вот думает, что тебе негоже жить со свиньями, лейтенант.
– Но ты защищал меня, капитан.
– Точно. Ты был мне хорошим другом, Николай. Я не могу оставить тебя здесь. Пошли.
Мужчины сложили оружие.
Идя вслед за двумя здоровыми прихрамывающими немцами, Александр нес Пашу на спине. Успенский тащил немца с ранением головы, а Демко – пленного с сотрясением мозга. Они двигались цепью через лес, мимо поваленных деревьев и окопов, мимо блиндажей, сквозь заросли кустарника. Безоружный Александр медленно подошел к немецкой линии обороны, протянувшейся примерно на полкилометра. Он понимал, что, сколько бы он ни кричал: «Не стреляйте!» – его не послушают. Поэтому он отошел на километр в сторону.
Он был остановлен криками из леса:
– Halt! Bleiben Sie stehen. Kommen Sie nicht naheres![6]
Александр различил двоих часовых с автоматами. Он остановился и не подходил ближе, как им было велено.
– Schießen Sie nicht! Schießen Sie nicht! – прокричал он в ответ.
Паша прошептал ему на ухо:
– Скажи им, что у тебя с собой раненые немцы. Wir haben verwundetes Deutsch mit uns.
Александр повторял вслед за Пашей:
– Wir haben…
– Verwundetes…
– Verwundetes Deutsch mit uns.
Ответом была тишина со стороны немцев. Видимо, они совещались.
Александр поднял свое окровавленное, когда-то белое, полотенце:
– Wir übergeben! Мы сдаемся.
– Отлично! – произнес Паша. – Значит, тебя научили это говорить, только запретили это делать.
– Я научился в Польше, – сказал Александр, размахивая полотенцем. – Verwundetes Deutsch! – снова выкрикнул он. – Wir übergeben!
Немцы взяли четверых из них в плен. Они отвели Пашу и других немцев в медицинскую палатку, зашили Паше горло, дали ему антибиотики. Потом допросили Александра: зачем он взял в плен немцев, хотя это было против советской политики? Они также допросили немецких солдат, узнав от них, что Паша, о котором позаботились как о немце, на самом деле не немец. Они быстро забрали у Паши его немецкую форму, как и звание, облачили в одежду военнопленных и, когда ему стало лучше, отправили его, Александра и Успенского в лагерь Офлаг в Катовице в Польше, а ефрейтора Демко, как срочнослужащего, – в Шталаг.
Александр понимал: их пощадили только потому, что они пришли не с оружием, а с ранеными немцами. Немцы считали советских людей хуже животных, так как они оставляли своих солдат умирать на поле боя от ран. Александра, Успенского и Демко пощадили, поскольку они вели себя как человеческие существа.
Паша еще раньше рассказывал Александру, что у немцев есть два типа лагерей для военнопленных, и он оказался прав. Их лагерь был разделен на две части: одна – для пленных союзных войск, другая – для советских. В лагерях для союзников с пленными обращались согласно военным законам. В этих лагерях был вывешен текст Женевской конвенции 1929 года об обращении с пленными. В лагерях для советских пленных, отделенных от лагерей для союзников колючей проволокой, с пленными обращались согласно законам Сталина. Им не оказывалась медицинская помощь, а кормили их только хлебом с водой. Их допрашивали, избивали, мучили и в конечном итоге оставляли умирать. Самих советских пленных принуждали рыть могилы для павших товарищей.
Александру было наплевать, как с ним обращаются. Он был вблизи Германии, в нескольких километрах от Одера, и с ним был Паша. Он терпеливо ждал, когда в лагерь придут медсестры из Красного Креста, и был удивлен и разочарован тем, что они не пришли. Даже в лагере союзников болели и умирали солдаты, но и для французов и англичан Красного Креста не было. Никто не дал ему ясного ответа почему: ни майор, допрашивающий его, ни конвойные, дежурившие в его бараке. Паша сказал, должно было что-то произойти, заставившее немцев ввести запрет на доступ в их лагеря Красного Креста.
– Да, они проигрывают войну, – сказал Успенский. – Поэтому они менее охотно подчиняются правилам.
– Никто тебя не спрашивает! – огрызнулся Паша.
– Господи, опять вы сцепились! – воскликнул Александр.
– Лейтенант, – обратился Паша к Успенскому, – почему ты ни на минуту не можешь оставить нас в покое? Почему все время крутишься рядом?
– Метанов, тебе есть что скрывать? – поинтересовался Успенский. – Почему вдруг тебе приспичило быть одному?
