Единственным польским офицером был генерал Бур-Коморовский. Они с Александром разговорились в столовой. Коморовский участвовал в польском сопротивлении Гитлеру и Советам в 1942 году. Его схватили и отправили прямо в Кольдиц на длительный срок заключения. Коморовский охотно рассказывал Александру истории о предпринятых попытках побега из замка и даже дал ему карты местности, составленные на русском языке, но предупредил, что можно забыть о побеге отсюда. Даже узники, вырвавшиеся за стены крепости, были пойманы через несколько дней.
– А это доказывает, – сказал Коморовский, – мою правоту, особенно в отношении места вроде Кольдица. Несмотря на тщательное планирование и организацию, невозможно выбраться из сложной ситуации без Божьей помощи.
«Таня выбралась из Советского Союза, – хотелось сказать Александру. – Вот в этом я прав».
Ночью, лежа на верхних нарах, он думал о том, как найти ее. Где она может быть? Если она все еще ждет его, где она может быть, чтобы он сумел найти ее? Хельсинки? Стокгольм? Лондон? Америка? Где в Америке – Бостон, Нью-Йорк? Может быть, в теплых краях? Сан-Франциско? Город Ангелов? Когда они с доктором Мэтью Сайерзом покидали Россию, Сайерз собирался привезти ее в Нью-Йорк. Хотя доктор умер, Татьяна, возможно, поехала туда, как они планировали. Он начнет с Нью-Йорка.
Александр ненавидел это блуждание по тупикам своего воображения, но ему нравилось представлять себе ее лицо, когда она увидит его, ее дрожащее тело, ее слезы, как она подойдет к нему, а может быть, подбежит.
А их ребенок, сколько ему сейчас? Полтора года. Мальчик или девочка? Если девочка, то, наверное, белокурая, как мама. Если мальчик, то, наверное, темноволосый, как некогда его темноволосый, а ныне бритоголовый отец. Мой ребенок. Каково это – держать на руках маленького ребенка, а потом поднять его в воздух?
Представляя себе, как Татьяна прикасается к нему, как он прикасается к ней, Александр впадал в саморазрушающее безумие.
Когда они впервые расстались, физическая тоска по ней долго не отпускала его: ветреный март, сырой апрель, сухой май и теплый июнь. Особенно тяжело было в июне. Тоска была такой сильной, что иногда ему казалось, он не переживет еще один день, еще одну минуту такого желания, такой потребности.
Потом прошел год и следующий. И мало-помалу боль притупилась, но желание, потребность… От этого не было спасения.
Иногда он вспоминал о девушке из Польши, пухлой Вере, которая была готова на все и которой он подарил шоколад. Был бы он теперь таким же стойким, попадись ему Вера? Вряд ли.
В Кольдице спасения не было ни от мыслей, ни от страха, ни от вожделения. Не уйти было от мысли о том, что прошло уже немало месяцев и сколько времени верная жена может ждать своего мертвого мужа? Даже его Татьяна, ярчайшая звезда на небе. Сколько она сможет ждать, пока не пойдет дальше?
Пожалуйста, не надо больше. Не надо больше мыслей. Не надо желаний. Не надо любви.
Пожалуйста. Ничего больше не надо.
Сколько она сможет ждать, пока не распустит белокурые волосы и, выйдя с работы, не увидит лицо, которое заставит ее улыбнуться?
Он повернулся к окну. Ему надо выбраться из Кольдица любой ценой.
– Товарищи, посмотрите, – сказал он Паше и Успенскому, когда они одним морозным февральским днем находились на террасе. – Я хочу, чтобы вы кое-что увидели.
Он взглядом указал на двух часовых, стоящих с каждой стороны прямоугольной террасы шириной семь метров и длиной двадцать метров.
Потом он как бы случайно подвел друзей к каменному парапету и, закурив папиросу, мельком глянул через край. Паша с Успенским тоже посмотрели через край.
– На что мы смотрим? – спросил Паша.
В находящемся под ними прогулочном садике, имеющем ту же форму, что и терраса, но вдвое шире ее, с противоположных сторон стояли два часовых с автоматами: один – в приподнятой пагоде, другой – на переходном мостике.
– Ну и что? – спросил Успенский. – Четыре часовых. Днем и ночью. И сад над вертикальным откосом. Пошли. – Он повернулся.
Александр схватил его за руку:
– Погоди, послушай!
– О нет, – возразил Успенский.
Паша подался вперед:
– Пусть идет, капитан. Он нам не нужен. Иди к черту, Успенский, и скатертью тебе дорога!
Успенский остался.
Ни на кого не указывая, Александр начал объяснять:
– Днем в саду дежурят двое часовых, а еще двое наверху, на террасе. Однако ночью двоих часовых отпускают до утра, потому что нет смысла смотреть прямо на прожекторы. Часовые здесь заменяются одним дополнительным часовым в нижнем саду, и всего их становится три. Третий часовой караулит ограждение из колючей проволоки над пропастью глубиной пятьдесят футов… – Александр кашлянул, – шестнадцать метров к подножию холма и свободе. – Он помолчал. – В полночь происходят две вещи. Одна – смена караула. Другая – включение прожекторов для освещения террасы и замка. Я наблюдал все это ночью из окна. Часовые покидают свои посты, и на их место приходят новые.
– Мы знакомы с процедурой смены караула, капитан, – заметил Успенский. – Что ты предлагаешь?
