Татьяна согласилась на обед с Эдвардом. Викки осталась с Энтони. Татьяна принарядилась: надела синюю юбку и бежевый свитер из мериносовой шерсти, но, как Викки ни уговаривала, не стала распускать волосы, а заплела их в длинную косу и обошлась без косметики. Поверх Татьяна надела пальто и шарф, села на диван и стала ждать с Энтони на коленях, открыв книжку с картинками.
– Что ты так беспокоишься? – спросила Викки, крутясь вокруг них и складывая газеты в стопку. – Ты постоянно ходишь с ним на ланч. Меняется только название приема пищи.
– И время суток.
– Да, и это тоже.
Татьяна больше ничего не сказала, делая вид, что занята книжкой Энтони.
Эдвард приехал, облаченный в костюм. Викки высказала свое мнение по поводу его внешнего вида. Татьяна согласилась, что Эдвард отлично выглядит. Он был довольно высокий, стройный и невозмутимый. Он хорошо держался и в костюме, и в белом докторском халате. У него были серьезные добрые глаза. Рядом с ним она чувствовала себя спокойно и в то же время крайне неуютно.
Эдвард повез Татьяну в ресторан «Сарди» на Сорок четвертой улице. Татьяна выбрала креветки под соусом и стейк, на десерт был шоколадный торт и кофе.
После первой неловкой паузы она весь обед задавала Эдварду вопросы и слушала его ответы. Она задавала ему вопросы по медицине и хирургии, спрашивала про раненых, больных и умирающих. Она спрашивала его о больницах, в которых он работал, и почему он выбрал эту профессию, и важно ли для него по-прежнему быть врачом. Она спрашивала его о местах Америки, в которых он побывал, и какое место ему нравится больше всего. Она смотрела ему прямо в глаза и смеялась в нужный момент.
И в промежутке между шоколадным тортом и счетом Татьяна, слушая, кивая, слегка наклонив голову набок, вдруг увидела цветную картинку, на которой она, как сейчас, сидела напротив Эдварда, только стол был длиннее, и они были гораздо старше, и с ними сидели их взрослые дети, все дочери.
Она привстала с места и спросила у официанта время.
– Десять часов? Боже, как поздно! Мне надо к Энтони. Я очень приятно провела вечер, спасибо.
Немного обескураженный, Эдвард отвез ее домой на такси.
Всю дорогу от Сорок четвертой улицы она смотрела в окно. Где-то в районе Двадцать третьей улицы Эдвард спросил:
– Как тебе это удается? Представляю, каким я был занудой, говоря только о себе.
– Вовсе нет, – ответила она. – Мне было очень интересно. Ты же знаешь, я люблю слушать.
– Может быть, в следующий раз поговорим о тебе?
– Я такая скучная, – сказала она. – Не о чем даже говорить.
– Ты провела здесь уже пару лет, и что тебе нравится в Америке?
– Люди, – не задумываясь, ответила она.
– Но, Таня, все знакомые тебе люди – иммигранты! – рассмеялся Эдвард.
– Настоящие американцы, – кивнула она. – Все они попали в Нью-Йорк неспроста. Нью-Йорк – великий город.
– Что еще тебе нравится? Что тебе нравится больше всего?
– Очень вкусный бекон. Пожалуй, я люблю комфорт. Все, что американцы производят, создают, делает жизнь немного легче. Мне это нравится. Приятная музыка, удобная одежда. Одеяла не колются. Молоко продается за углом. Как и хлеб. Туфли удобные. Стулья мягкие. Здесь хорошо. – Они ехали по Четырнадцатой улице, и она выглянула в окно. – Многое здесь принимается как должное, – тихо добавила она.
Такси остановилось перед ее домом.
– Ну что ж… – сказала она.
– Таня! – взволнованно произнес он, протягивая ей руку.
Она наклонилась к Эдварду, чмокнула его в щеку:
– Спасибо большое за приятный вечер, – и поспешно вышла из машины.
– Увидимся в понедельник! – крикнул он, но она уже вбежала в дверь, почтительно открытую Диего из Румынии.
«„Таня, Таня!“
Слышу, как он зовет меня.
Я оборачиваюсь, и вот он – живой, зовет меня по имени.
„Таня! Таня!“
Я оборачиваюсь, и вот он, в рабочей одежде солдата, с винтовкой на плече, задыхаясь, бежит ко мне.
Все такой же молодой.
Почему я так отчетливо его слышу?
Почему его голос отдается эхом у меня в голове?
В моей груди.
В моих руках и пальцах, в моем едва бьющемся сердце, в моем холодном дыхании?
Почему у него такой громкий, оглушительный голос?
Ночью все тихо.
Но днем, среди толпы…
Я иду, всегда медленно, сижу всегда неподвижно и слышу, как он зовет меня.
„Таня, Таня…“
Почему я это слышу?
Разве он не просил меня слушать по ночам звездный ветер?
„Это буду я, – шептал он, – я буду звать тебя назад“.
В Лазарево.
Тогда почему он сейчас КРИЧИТ?
Я здесь, Шура! Перестань меня звать. Я никуда не уйду.
„Таня! Таня!“»
Одним холодным и солнечным субботним днем тепло одетые Татьяна, Викки и Энтони бродили, как обычно, по рынку на Второй авеню. Викки лениво болтала, Татьяна лениво слушала, придерживая Энтони за плечи. Сегодня он сам катил свою коляску по ногам прохожих. Викки несла все их покупки, не упустив возможности пожаловаться на эдакую несправедливость.
– И объясни мне, почему ты отказываешься встретиться с Эдвардом снова?
– Я не отказываюсь, – мягко ответила Татьяна. – Я сказала ему, что мне нужно еще время, чтобы привыкнуть. Мы по-прежнему вместе ходим на ланч.
– Ланч-шманч. Это не обед, так ведь? Он считает, что ты от него отмахиваешься.
