Татьяна и Александр полностью

Ответ. Ближайший мост, Дворцовый, находится в пятидесяти метрах от Зимнего дворца, это ширина набережной, но лишь один снаряд попал в мост во время обстрелов. Поэтому я уверен, что Зимний дворец обстреливали умышленно. Не могу поверить, что при обстрелах моста в него попал лишь один снаряд, а тридцать попали в близлежащее здание.

Вопрос. Свидетель, вы делаете свои выводы. Вы располагаете познаниями в области артиллерии, позволяющими вам судить, был целью Зимний дворец или мост рядом с ним?

Ответ. Я не артиллерист, но полагаю, что если немецкая артиллерия была нацелена только на мост, то невозможно было попасть в мост один раз, а в Зимний дворец, стоящий напротив, тридцать раз. Так что можно в каком-то смысле считать меня артиллеристом.

Оживление в зале суда.

Вопрос. Один последний вопрос. Вы находились в Ленинграде в течение всей блокады?

Ответ. Я находился в Ленинграде с первого дня войны до тридцать первого марта тысяча девятьсот сорок второго года. Потом, когда немецкие войска прогнали из пригородов Ленинграда, я вернулся в город.

Генерал Рагинский. Вопросов больше нет.

Председатель. Свидетель может быть свободен.

Свидетель уходит.

Татьяна, сидя на полу, подняла взгляд на Викки, потом села за стол, положив на него голову и закрыв глаза. Викки погладила ее по спине.

– Со мной все в порядке, – еле слышно проговорила Татьяна. – Одну минуту…

Александр в ту, последнюю минуту.

Орбели, стоящий на улице и прощающийся со своими ящиками.

Татьяну поразило его лицо. Она никогда его не забудет.

Он смотрел на эти ящики с такой му´кой, словно прощался с первой любовью.

– Кто этот человек? – спрашивает Татьяна.

– Он хранитель музея Эрмитаж.

– Почему он так смотрит на ящики?

– Это единственная страсть его жизни. Он не знает, увидит ли их когда-нибудь вновь.

Татьяна пристально смотрит на незнакомца:

– Ему надо иметь больше веры, как по-твоему?

– Согласен, Таня. Ему надо чуть больше веры. После окончания войны он снова увидит свои ящики.

– Судя по тому, как он смотрит на них, после войны он доставит их назад без посторонней помощи.

«Татьяша, помни Орбели».

С мыслью об Орбели смотрел на нее Александр, когда в госпитале Морозова она убежала от него, мелькнула быстрой тенью, едва оглянувшись: «пока, милый, поправляйся, о-о, в другой раз расскажешь мне об этом Орбели, Шура, при следующей встрече». У двери она со смехом обернулась в последний раз и увидела в глазах мужа Иосифа Абгаровича Орбели. Она никогда не понимала этого выражения на его лице. Теперь поняла.

«Каждый день я стою у твоей кровати и салютую тебе. „До встречи, майор. Сладких снов“. И ты говоришь: „До встречи, Таня“.

Я отхожу от тебя. Ты зовешь меня, я оборачиваюсь, доверчиво глядя на тебя.

Ты говоришь мне глубоким и спокойным мужественным голосом: „Татьяша, помни Орбели“.

Я на миг нахмуриваюсь, но пропускаю твои слова мимо ушей, потому что занята, а ты так спокоен, и меня зовет доктор Сайерз. И я отвечаю: „Шура, милый, мне надо бежать, скажешь завтра, а теперь я знаю: ты больше не можешь говорить, ты иссяк“. Ты молчишь и киваешь, а я торопливо обхожу койки и около тусклой двери беспечно оборачиваюсь в последний раз и здесь останавливаюсь.

И здесь я останусь.

Орбели».

В тишине приморской февральской ночи Татьяна сидела на холодной пожарной лестнице, закутавшись в кашемировое одеяло Александра и вдыхая морской воздух, а под ней мерцал Манхэттен.

«Ты найдешь способ жить без меня. Найдешь способ жить за нас обоих», – однажды сказал ей Александр.

Теперь она поняла, в точности поняла, чего так давно боялась, о чем давно догадывалась: Александр вручил ей свою жизнь и сказал: «Это тебе. Я не смогу спасти себя, смогу только спасти тебя, и тебе надо прожить свою жизнь, предначертанную только тебе. Ты должна быть сильной и счастливой, и должна любить нашего ребенка, и в конечном итоге должна полюбить. Со временем ты должна научиться снова любить, снова улыбаться и отодвинуть меня, должна научиться держать за руку другого мужчину и целовать другого мужчину. Тебе надо снова выйти замуж. И родить еще детей. Ты должна прожить свою жизнь за меня и за себя. Тебе надо прожить ее, как прожили бы мы». Все в одном слове: «Орбели».

На войне все было проще: правота, неправда, так легко отличить одно от другого, легко все осквернить. Опасность, освобождение, лишения. Эмоции, боль, страсть.

«Отчетливо вижу его, даже в мирной жизни.

Но сколько еще мне прятать его?

Сколько традиций, праздников. Рождество, День благодарения, Пасха, День труда, День Колумба, День независимости и дни рождения, дни рождения – каждый, даже мой, – проклятый, мучительный, но все же золотой. Праздники, застолья, солнечный свет, тепло. С рассвета до сумерек я наполняю свою жизнь жизнью.

Всем тем, о чем он мечтал для меня.