– Вижу. Спасибо, Таня, что разъясняете мне смысл английских слов.
– Вот об этом я и толкую. Он не отказался от гражданства по своей воле, не отдал его добровольно. Его принудили в шестнадцать лет вступить в Красную армию.
– Вы говорили мне, что в восемнадцать он записался в офицерскую школу. Вероятно, добровольно.
– Да, но шестнадцать идет до восемнадцати. В шестнадцать его принудительно записали в армию, заставив поверить, что он потерял американское гражданство. – Она помолчала. – Так и было. И мне необходима ваша помощь.
Сэм не мигая уставился на Татьяну и наконец сказал:
– Вы что-нибудь знаете о его местопребывании, о котором я не имею ни малейшего представления?
– Мне ничего не известно. Хотелось бы, что вы помогли мне с этим. Но я знаю, что, так или иначе, ему понадобится паспорт.
– Паспорт? Таня! Он в руках Советов. Разве не понимаете? Почему бы не признать, что теперь он потерян больше, чем когда бы то ни было, очутившись, без сомнения, в лапах советской машины, бросившей на немцев миллионы своих парней?
Татьяна ничего не ответила. У нее чуть задрожала нижняя губа.
– И я не могу оформить паспорт без фотографии. Черно-белая фотография анфас, без головного убора. Полагаю, у вас есть такая?
– Нет.
– В таком случае ничем не могу помочь.
Она встала:
– Он американский гражданин, оказавшийся за «железным занавесом». И он нуждается в вашей помощи.
Сэм тоже поднялся:
– Советы отказываются предоставлять нам информацию о наших соотечественниках, пропавших без вести. Каким образом, вы думаете, они предоставят нам информацию о человеке, за которым охотились последние десять лет?
– Тем или иным путем. Теперь мне пора. В случае необходимости я телеграфирую вам.
– Ну конечно.
Татьяна отправилась в Германию по убеждению.
Ее познакомили с попутчиками: невысокой медсестрой по имени Пенни – ниже Татьяны! – и врачом, который только что окончил ординатуру и которого звали Мартин Фланаган. Пенни была живой, толстой и забавной девчонкой. Мартин, среднего роста, среднего веса, со средним брюшком под рубашкой, отличался умопомрачительной серьезностью. У Мартина были жидкие волосы, и Татьяна решила, что это одна из причин отсутствия у него чувства юмора. И все же она считала его нормальным до дня накануне их отъезда, когда он сказал ей, что она кладет в аптечки слишком много марли.
– Разве бывает слишком много медицинских материалов?
– Да. В нашей инструкции сказано: один пакет марли, один рулон пластыря, а вы кладете по два того и другого.
– И что?
– Мы не должны этого делать, медсестра Баррингтон.
Она медленно вытащила второй пакет, но, едва он отвернулся, бросила в картонную коробку еще три. Пенни увидела и подавила смешок:
– Не раздражай его. Он очень дотошный в мелочах.
– Очевидно, у него мало поводов для беспокойства, – заметила Татьяна.
Что подумает Мартин, когда она покрасит волосы и нанесет макияж? Что он подумает, если она назовет его Мартином? На следующее утро она выяснила это, спросив:
– Мартин, вы готовы к отплытию?
Кашлянув, он ответил:
– С доктором Фланаганом все в порядке, медсестра Баррингтон.
Он не стал комментировать ее волосы и макияж. В то утро, попрощавшись с Энтони, Татьяна выкрасила свои волосы в черный цвет. Она не хотела, чтобы сын увидел свою маму другой, поэтому отвела его в детсад, как обычно, обняла и сказала как можно более спокойно:
– Энтони, ты запомнил, о чем мы разговаривали, да? Маме надо поехать в командировку от Красного Креста, но я постараюсь поскорее вернуться, и мы поедем куда-нибудь в отпуск, хорошо?
– Да, мама.
– Куда ты хочешь поехать?
– Во Флориду.
– Это здорово. Мы поедем туда.
Он ничего не сказал, просто держался рукой за ее шею.
– С Викки тебе будет хорошо. Ты ведь знаешь, как ей нравится заботиться о тебе. Она будет каждый день покупать тебе донатсы и мороженое.
– Да, мама.
Она смотрела, как он входит в дверь класса с рюкзаком на спине, и пошла за ним:
– Энтони, Энтони! – (Он обернулся.) – Дай мамочке еще раз обнять тебя, детка.
Викки взяла отгул, чтобы помочь ей с окраской волос и проводить в путь. Татьяна захотела покрасить волосы и нанести макияж, чтобы ее случайно кто-нибудь не узнал. На окрашивание длинных волос Татьяны ушло три часа.
– Помни, это самое сложное. После этого просто подкрашивай макушку каждые пять-шесть недель. Наверное, к этому времени ты вернешься?
– Не знаю. – Ей так не казалось. – Лучше дай мне краски для нескольких подкрашиваний.
– Сколько?
– Я не знаю. Дай для десятка.
