– Они вне себя. Они пытались разыскать ее, но она неизвестно где. Люди не исчезают просто так в Советском Союзе…
– По сути, полковник…
– Во всяком случае, без следа.
– По сути, полковник…
– Александр, ты невыносим!
– Да, полковник.
– Говорю тебе, раз Греческий госпиталь сообщил НКГБ…
– Кому?
– Ох, тебя не проинформировали? НКВД больше нет. Теперь это НКГБ, Народный комиссариат государственной безопасности. Та же организация, но под другим именем. Первое изменение названия с тысяча девятьсот тридцать четвертого. – Степанов пожал плечами. – Так или иначе, поскольку в НКГБ сообщили, что Сайерз и Метанова не прибыли в ленинградский госпиталь, они там забеспокоились. Перевернутый грузовик, четыре убитых советских бойца и несколько финнов, в грузовике нет аптечки первой помощи и с брезента кабины сорван знак Красного Креста. Никто не может этого объяснить. Нет следов ни доктора, ни медсестры. И все же на шести приграничных постах на пути говорят, что они пропускали врача и медсестру, которые возвращались в Хельсинки с раненым финским летчиком в ходе обмена пленными. Он ни финн, ни летчик, а «ранен» – эвфемизм для его состояния. Это ваш друг Дмитрий, и он изрешечен пулями. Он мертв, а доктор с медсестрой растворились в воздухе. Потом Миттеран позвонил в госпиталь Красного Креста в Хельсинки и наткнулся на врача, не говорящего по-русски. У этих идиотов… – Степанов понизил голос, – ушел целый день на поиски человека, который поговорил бы с врачом по-английски. – Он улыбнулся. – Я хотел предложить тебя.
Александр никак не отреагировал.
– Во всяком случае, они наконец нашли кого-то из Волхова, переговорившего с тем врачом по-английски. Из чего я понял, что Мэтью Сайерз умер.
– Значит, это правда. – Александр вздохнул. – У них всех такая манера смешивать вранье с толикой правды, что сходишь с ума, пытаясь понять, что правда, а что нет.
– Да, Сайерз умер в Хельсинки. Заражение крови из-за полученных ран. Что касается бывшей с ним медсестры, тот врач сказал, что она пропала и он два дня ее не видел. Он решил, что ее уже нет в Финляндии.
Александр с печалью и чувством облегчения уставился на Степанова. В минуту слабости он даже пожалел, что Татьяну не привезли назад. Он подумал, что мог бы в последний раз взглянуть на нее. Но в конечном счете прогнал эту малодушную мысль.
– Спасибо, полковник, – шепотом произнес Александр.
Степанов похлопал Александра по спине:
– Поспи. Нужно восстановить силы. Есть хочешь? У меня есть копченая колбаса и хлеб.
– Оставьте мне, но сейчас я посплю.
Степанов ушел к себе, а Александр, тяжесть с души которого улетучилась, как утренний туман, засыпая, подумал, что Таня прислушивалась к каждому его слову и не осталась в Хельсинки. Должно быть, она уехала в Стокгольм. Возможно, она сейчас в Стокгольме. Он подумал также, что Сайерз до конца вел себя с ней правильно. Ведь сломайся он и скажи Татьяне правду о «смерти» Александра, она вернулась бы в Советский Союз, попав прямо в лапы к человеку, который… ох, Татьяна, моя…
Но это все, что у него было. По крайней мере, чертов Дмитрий мертв.
Александр забылся лихорадочным сном.
Впервые Александра спросили, как его зовут, в семнадцать лет, в тюрьме «Кресты» после ареста. Тогда они не придавали этому значения, они и так знали. Спросили, потом ушли и, вернувшись через несколько дней, снова спросили:
– Ты Александр Баррингтон?
– Да, это я, – ответил он, потому что другого ответа у него не было и он думал, правда защитит его.
А потом ему зачитали приговор. В те дни не было суда, не было трибунала, возглавляемого генералами. Была пустая бетонная камера без окна, с решеткой вместо двери, с парашей и голой лампочкой под потолком. Его заставили встать, и двое мужчин звучными голосами зачитали приговор, напечатанный на листке бумаги, причем дважды на тот случай, если Александр не понял с первого раза.
Он услышал свое имя, произнесенное громко и четко: «Александр Баррингтон», и услышал приговор, зачитанный громко и четко: десять лет в исправительно-трудовом лагере во Владивостоке за антисоветскую агитацию в Москве в 1935 году и попытки подорвать советскую власть и Советское государство, когда он ставил под сомнение экономические уроки Отца и Учителя. Он услышал «десять лет», но подумал, что ослышался. Хорошо, что прочли приговор еще раз. Он едва не сказал: «Где мой отец? Он разрешит проблему, он скажет, что делать».
Но Александр промолчал. Он знал: то, что с ним приключилось, произошло также с матерью и отцом, как и с несколькими десятками людей, живших с ними когда-то в московской гостинице, как и с участниками музыкального кружка, куда Александр иногда ходил, как и с группой коммунистов, к которой принадлежали они с отцом, его друг Славан, старая Тамара.
Его спросили, понимает ли он смысл выдвинутых против него обвинений, понимает ли назначенное ему наказание.
Он не понимал. Но тем не менее кивнул.
