Александр держал в руках вилы, моток шпагата и нож. Лариса тихо спросила, что он делает. Он собирался ответить, что вяжет сено в кипы, но понял, что она знает и ничего говорить не надо. Случались разные обстоятельства, когда он не мог бы сдержаться. Сейчас он сдерживался с трудом. От девушки можно было ждать неприятностей, он это чувствовал.
– Лариса, это добром не кончится, – сказал он.
– Не понимаю, о чем ты. – Она медленно приблизилась к нему, босая и в каком-то одеянии, не очень похожем на платье. – Во дворе адская жара. Я пришла спрятаться от зноя. Не возражаешь?
Склонившись над сеном, он повернулся к ней спиной:
– Твои братья убьют меня.
– С чего бы это? Ты так много работаешь. Они довольны тобой.
Она подошла ближе. Он почувствовал запах пота, исходящий от ее тела. Она вдохнула, учуяв его запах.
– Стой!
Сделав еще один шаг, она остановилась. Он стоял к ней спиной, но боковым зрением увидел, что она вспрыгнула на деревянные ворота в перегородке стойла.
– Посижу здесь и погляжу на тебя, – услышал он ее слова.
Он окинул ее взглядом, а потом вернулся к работе. Тело отказывалось подчиняться ему. «В одно мгновение, – подумал он, – в одно мгновение я могу получить такое сладкое облегчение, и на это уйдет один миг». От этого не будет никакого вреда. Она была так близко от него, что он чувствовал запах ее свежего тела, аромат чистых волос, ее дыхания и на минуту закрыл глаза.
– Александр, я хочу кое-что тебе показать, – хриплым голосом сказала она.
Мучимый отчаянием, он неохотно взглянул. Она медленно подняла юбку и слегка раздвинула ноги. Ее бедра оказались чуть ниже уровня его глаз. Взгляд Александра остановился на месте между ее голыми бедрами. У него вырвался стон.
– Иди сюда, Александр.
Он подошел. Отодвинув ее руки, он встал между ее ног и спустил с нее платье, обнажив тело. Задыхаясь, покрываясь испариной, он в исступлении потянулся к ее губам, потом к груди, лаская податливую теплую плоть… Она застонала и схватилась за перекладину, но потом за стеной сарая зазвучал смех, и Лариса попыталась оттолкнуть Александра. Но он не отходил.
Лариса толкнула его сильнее, соскочила с перекладины, и тут вошел Гриша, ее старший брат.
– Лариска, вот ты где! – воскликнул он. – Я повсюду тебя искал. Иди отсюда. Перестань развращать Александра. Разве не видишь, что у него много работы? Иди к маме. Она спрашивает, почему ты до сих пор не пригнала коров с пастбища. Скоро придет колхозник за молоком.
– Иду. – Гриша ушел первым, а Лариса, проходя мимо Александра, обернулась и с восхитительной улыбкой на лице прошептала: – Александр, в следующий раз нам не помешают, и я зацелую тебя, обещаю. И потом буду называть тебя Шурой, чтобы не путать с Сашей, моим братом. Обожди немного.
Весь остаток дня, вечером и, конечно, ночью в сарае Александр не мог думать ни о чем другом. Но на следующий день случилось то, что прекратило его самоистязание. Он увидел бледное лицо Ларисы поутру. Когда он подошел к ней, она подняла ладони и, не глядя на него, сказала:
– Я неважно себя чувствую.
– Это ничего. Я вылечу тебя.
Она слабо оттолкнула его:
– Не подходи ко мне, Александр. Сделай одолжение. Держись от меня подальше.
Озадаченный, он принялся за работу. Он не видел ее весь день, а вечером за ужином к необычайной бледности Ларисы добавился сильный жар. На следующий день жар усилился и появилась тревожная красная сыпь на лице.
– О-о, нет! – в панике повторяли взрослые.
Лариса заболела.
А потом жар появился у Александра, и сыпь тоже. Но никто не повторял в панике: «О-о, нет!» Ибо всадник апокалипсиса сидел на бледном коне, который, как все они знали, был тифом – неизлечимым, заразным, смертельным мором. Головная боль, предшествующая наступлению болезни, была такой жестокой, пульсирующей и ужасной, что к тому моменту, когда температура поднялась до сорока градусов и появилась зудящая сыпь, Александр был рад наступлению бреда, которым сопровождалась болезнь. У братьев был жар, у Ларисы – кровоизлияние, затем у родителей начался бред, а Лариса была уже мертва. В один момент она сжимала горячие руки Александра, в следующий – умерла. Живые были слишком слабы, чтобы вырыть ей могилу, и она оставалась лежать в избе. Задыхаясь, они ждали, когда за ними придет всадник. И он приходил.
В конце концов в живых остались только Ефим, отец Ларисы, и Александр. Они не выходили из дому многие дни, может быть, недели? Держась друг за друга, они пили воду и молились. Александр начал молиться на английском, иногда переходя на русский, молясь за мир, за мать с отцом, молясь за Америку, за здоровье, за свою жизнь, за Тедди, Белинду, Бостон, Баррингтон, за лес, а в конце стал призывать смерть, ибо не мог больше это выносить. Но потом он увидел измученные глаза Ефима, устремленные на него, почувствовал руку Ефима, услышал, как кровоточащий рот Ефима шепчет ему:
– Сынок, не умирай, не умирай, здесь так ужасно. Вернись к отцу с матерью. Найди обратную дорогу домой. Где твой дом, сынок?
