Таня сидит напротив него на деревянном полу перед печкой в их избе. Все утро и весь день идет дождь, близится время обеда, который она должна приготовить, но Александр не отпускает ее, пока не выиграет одну, хотя бы одну партию в эту идиотскую игру домино.
– У тебя есть «один-один»? – интересуется она, словно это и не вопрос вовсе.
И он отвечает «да», потому что костяшка «один-один» начинает игру и дает преимущество. Но он сказал это раньше. Они сыграли, вероятно, сорок раз. Может быть, пятьдесят. У него были «один-один» и «два-два», и у него были одновременно все семь дублей, что кажется невероятным. У него были все возможные комбинации костяшек. Он не выиграл. Александр не может в это поверить.
– Закон средних чисел хоть раз качнется в мою сторону? – спрашивает он Татьяну, мило улыбающуюся ему.
– Муженек, по-моему, удача тебе изменяет.
– Ты так думаешь?
– Я почти в этом уверена.
На ней юбка до колен и голубая кофта поверх желтой рубашки. Волосы завязаны в пучок на макушке и падают на лицо. Она кажется маленькой и уютной. У Александра сжимается сердце. Не удосуживаясь даже изучить свои костяшки, она напевает что-то себе под нос, поджав под себя ноги. Будь он не так сосредоточен на выигрыше, попросил бы ее немного приподнять юбку.
– Просто я хочу сказать, Шура, – философствует Татьяна, – что нельзя везде выигрывать.
– Смотри на меня.
– Разве я жалуюсь, когда ты постоянно побеждаешь меня в заплыве через реку? – спрашивает она. – Когда ловишь окуня голыми руками, а я не могу? Когда нечестно побеждаешь меня в рукоборье просто потому, что ты больше? А покер? Разве я жалуюсь, когда ты все время выигрываешь у меня?
Она усмехается, и Александру хочется в тот же миг упасть на нее.
– По сути, да, ты жалуешься, – говорит он низким голосом. – А я не хочу везде выигрывать. Я хочу выиграть одну паршивую партию из пятидесяти. Разве я многого прошу?
Сверкая глазами, она напускает на себя притворно-застенчивый вид:
– Хочешь, чтобы я позволила тебе выиграть, дорогой?
– Вот именно! – восклицает он, и она смеется. – Я выиграю эту партию, Таня, вопреки черной магии, которую ты напускаешь на мои костяшки.
Александр подходит к ней почти вплотную. У него остается одна костяшка, когда она кладет свою последнюю и радостно бьет в ладоши, а потом валится на пол. Ее короткая юбка задирается, оголяя розовые бедра и тонкое нижнее белье. С минуту он смотрит на нее, а потом ложится сверху.
– Шура, обед!
Она смеется, изо всех сил старается освободиться, и ей это удается. Она выскакивает за дверь на поляну, и в сгущающихся сумерках под сильным дождем он бежит вслед за ней к реке. Он хватает ее в тот момент, когда она собирается прямо в одежде нырнуть в Каму.
– О нет, не надо, – говорит он, поднимая ее на руки. – Не в этот раз.
Она с радостным визгом сопротивляется ему. Он вносит ее, промокшую, в избу, пинком ноги закрывает за собой дверь и опускает Татьяну на пол перед горящей печкой, на одеяла и подушки.
– Шура, обед! – с притворной жалобой восклицает она.
– Нет, Таня, сначала я.
В избе очень тепло.
Раздев Татьяну, он укладывает ее обнаженной на одеяло и, раздевшись сам, ложится рядом с ней.
– После того как я разберусь с тобой, произойдет одно из двух, – говорит он своим самым вкрадчивым, сексуальным голосом. – (Татьяна не слышит его, она стонет.) – Да, точно, одно из двух. – Он ласкает ее трепещущее тело. – Я собираюсь заниматься с тобой любовью до тех пор, пока ты не станешь умолять меня остановиться либо не пообещаешь мне, что ты никогда не будешь больше играть со мной в домино.
Она закрывает глаза, а ее руки тянутся к нему, хватают его.
– Скажу тебе прямо сейчас, – шепчет она. – Я не стану умолять тебя остановиться.
– Сейчас узнаем, – говорит Александр.
Остановись, время! Остановись, время, остановись!
Еще один день прошел… Как-то поздно вечером Татьяна забралась к нему на колени.
– Нет-нет, читай дальше, – устроившись поуютнее, промурлыкала она. – Я замерзла.
Она прижалась к его груди. Заключив ее в объятия, Александр продолжил читать, но до него доходило только каждое десятое слово, потому что она прильнула к нему и ее шелковые волосы щекотали ему шею, скулы и подбородок. Александр прислушивался к ее ровному дыханию. Отложив книгу, он украдкой взглянул на Татьяну. Глаза у нее были закрыты.
Его затопила щемящая нежность. Он сидел, не шевелясь и вдыхая ее запах. Она свернулась у него на груди, словно кошка. Она грела его, а он грел ее. Ему хотелось сильнее прижать Татьяну к себе, но он боялся разбудить ее. В отличие от него, она легко засыпала и просыпалась, и он знал: стоит ей проснуться, как она тут же соскочит с его колен.
Минуты, прозрачные, влажные, прохладные, затаившие дыхание… И время отсчитывало их: тик-так, тик-так – без часов, без боя каждый час, без колокольного звона, но с каждым восходом, с каждым закатом, с убывающей луной оно мчалось вперед, не оглядываясь назад.
