Сколько осталось дней? Он не хотел об этом думать. Когда они поженились, у них впереди было двадцать шесть дней, и они говорили: «Мы женаты три дня, пять дней, десять дней». Но теперь Татьяна перестала об этом говорить, а Александр думал: сколько осталось дней?
«Милая Таня, я так счастлив, и все же ни разу за всю жизнь я не был так несчастлив! Сможешь это понять? Ты, летая на крыльях радости, сможешь осознать, какую тяжесть несешь на своих плечах? Нет, ты соткана из паутины, ничто не в состоянии отяготить тебя, даже я. Ты паришь, в то время как я иду ко дну со своими страхами, своей глупостью, своей немыслимой слабостью».
Она чуть вздрогнула и открыла глаза.
– О-о-о… – пробормотала она. – Я уснула?
– Ш-ш-ш, – зашикал он. – Спи.
– Сколько я тут лежу?
– Недолго. Останься, – тихо произнес он. – Останься. Я приподнимусь, а ты опусти голову и ложись на меня. Я буду крепко тебя держать всю ночь.
– А завтра ты не сможешь ходить и у тебя будет болеть спина, – отозвалась она и пощекотала ему шею; они сели. – Ну и что? Будем здесь сидеть или ты собираешься исполнить свой супружеский долг?
– Мы просто будем сидеть.
Она гладила его по шее и целовала, уютно устроившись у него на коленях.
– В чем дело? – прильнув к нему, спросила она. – Ну же, дай мне сделать тебя счастливым.
– Я счастлив.
– Еще счастливее. Ложись! – велела она.
Когда они ругались, Татьяна отличалась напористостью молодой пумы, но, когда они занимались любовью, Александр не мог добиться от нее ничего, кроме бесконечной нежности.
– Жестче, – говорил он ей. – Трогай меня смелее, Тата. Не будь со мной такой осторожной.
– Шура… – Пламя отбрасывало отсветы на стены избы, а Татьяна нежными пальцами гладила его лицо, касалась языком губ, скользила пальцами по шее и ласкала его грудь, легкими прикосновениями дотрагивалась до его плеч. – Я люблю твои руки, – прошептала она. – Представляю себе, как ты обнимаешь меня.
– Тебе не надо этого представлять, – прошептал Александр в ответ. – Вот сейчас я тебя обниму.
– Лежи смирно.
Она продолжала ласкать его грудь и живот. Пальцы у нее были шелковистые и хрупкие, как перепончатые лапки птички.
– Тата, – прошептал он, – я умираю.
– Нет, – опускаясь ниже, ответила она. – Еще нет.
– Да. Не заставляй взрослого мужчину умолять.
Исполненная благоговения и любви, она склонилась над ним, постанывая от наслаждения, и пробормотала:
– Господи, Шура, ты такой… Я тебя люблю, я не могу это вынести.
Не может вынести? Закрыв глаза, он сжал ее голову в ладонях.
Несколько дней. Несколько ночей. Позже, позже. Завтра. Следующий день, следующий вечер, ночь с убывающей четвертью луны.
Каждый вечер она сидела на одеяле перед костром, который он разводил на поляне, и звала его к себе. И он приходил, как агнец на заклание, и ложился, и клал голову на колени льву, и она сидела над ним, и гладила его лицо, что-то шепча. Каждый вечер она что-то шептала, утешала его веселыми историями или шутками, а иногда пела ему. В последнее время она напевала ему «Подмосковные вечера».
– Шура, ты голоден?
– Нет.
Они сидели рядом. Он не смотрел на нее.
– Точно? Мы не ели с шести, а сейчас…
– Я сказал «нет».
Молчание.
– Хочешь пить? Может, еще чашку чая?
– Нет, спасибо, – ответил он более мягко.
– А как на счет водки? – Она толкнула его локтем. – Я выпью с тобой.
– Нет, Таня. Я ничего не хочу.
– Принести тебе папиросу?
– Таня! – воскликнул он. – Я в порядке. Поверь, если мне что-нибудь понадобится, я скажу, ладно?
Он почувствовал, как она напряглась и убрала руки, но он снова взял их.
– Я хочу, чтобы ты продолжала трогать меня. Я не хочу двигаться и не хочу, чтобы ты двигалась. Я в порядке.
Он не смотрел на нее.
– Иди сюда, милый, – сказала она. – Иди. Положи голову мне на колени.
Заговорил лев. Ягненок подчинился.
Его голова лежала у Татьяны на коленях, и она, что-то шепча, слегка щекотала ему шею.
– Таня, можешь просто перестать? – прошептал он. – Можешь на секунду замолчать? Прошу тебя. Я не могу это вынести.
Склонившись над ним, она словно баюкала его, целовала его волосы. Он чувствовал, как ее мягкие груди касаются его головы.
– Шура… Шура… – повторяла она нараспев. – Муж, чудный мужчина, большой мужчина, солдат, прекрасный мужчина, Танин мужчина. Шура, любимый мужчина, обожаемый мужчина, боготворимый мужчина, живой мужчина, Шура… – (Александр лишился дара речи.) – Шура, послушай. Посмотри на меня и послушай. Ты слушаешь?
– Да, – сказал он, открывая глаза и глядя наверх.
Глаза у нее сияли. Она откашлялась.
– В двухтысячном году на берегу реки лежат три крокодила. Один говорит: «Когда-то мы были зелеными». Другой говорит: «Да, и мы умели плавать». Третий возмущенно говорит: «Хватит тратить время попусту. Полетели за медом!»
Александр со смехом закрыл лицо ладонями. Крокодилы могли не знать, кто они такие, но он-то хорошо знал, кто он такой.
