Когда я вернулся, церковь готовили к службе две старушки. Они из без того всё делали впопыхах, а заприметив меня, кажется, ускорились ещё сильнее. Не понимал, к чему такая спешка, ведь времени у нас вдоволь. Бабушки закончили дела, и одна из них с любопытством меня осмотрела. Она искренне улыбалась, глядя на меня. И я, увидев старушку, обрадовался ей точно родной.
Отец Илья ждал меня у аналоя. Я глубоко вдохнул, повернулся к старушкам, скрестил руки и с поклоном попросил прощения, на что они единовременно поклонились в ответ.
Я достал из кармана малюсенький клочок бумаги, на котором нацарапал соразмерно маленький список грехов, и передал всё это дело Илье. Мне казалось, что к составлению списка я подошёл основательно, но увидев изумлённое лицо священника, тут же заподозрил что-то неладное.
– Это всё?
– Разве этого мало?
– До смерти не отмоешься. Но догадываюсь, есть что-то ещё?
Я привык, что в церкви будь то малого города, или большого, всегда служило много людей. Особенно на большие праздники, которые, признаться, были единственными днями, когда я приходил на литургию. Так вот на такие случаи у меня всегда припасена безобидная уловка: я говорил, что ужимаю все проступки, переживания и сомнения до определённого греха, спрессовываю всё содержание до единого слова, чтобы не отнимать у священников времени. И это чистая правда, но истина заключалась в том, что проговаривать всё оборачивалось для меня тем ещё испытанием. Но в тот день деваться было некуда, я ведь стоял один. Илья же в тот момент терпеливо ждал, пока я заговорю. Честно сказать, я прекрасно знал, что именно он хочет услышать, потому не стал юлить и выложил всё как есть.
Ещё в студенческие годы я решил в очередной раз перевернуть всё с ног на голову и перебрался в Петербург. Город хорошо меня принял, я быстро нашёл работу и мало-мальски встал на ноги. Но с первого же дня я почувствовал гнетущую силу, которую до того не испытывал. И шла она от самого города, в этом я не сомневался. Я объяснял это по-разному. Быть может, Фёдор Михайлович, так меня настроил, или же само место стало свидетелем такого количества бед, что каждый дом, каждый кирпичик тихо плакал, и плачь этот хлюпал у меня в сердце. Я думал о всяком. О чудовищном наводнении. Но в первую очередь, конечно, о блокаде. Сдаётся мне, в Великую отечественную Петербург пережил зло, от которого невозможно оправиться. Я же увидел воочию другое бедствие, о котором в то время нередко подшучивали. Тогда я узнал, как наркотики превращают людей в бродячие трупы.
Словом, Петербург на первых порах не предстал для меня городом фонтанов, величественных музеев и уютных улочек на Неве. Сперва я погрузился в смолянистую хтонь, но совсем скоро начал колебаться между трактиром на Сенной и Успенской церковью, это меня и выручало. Да и с друзьями свезло. С двумя мы заселились на окраине города, не то чтобы в квартиру мечты, но в ту, на которую хватало денег.
Жили мы беззаботно, часто выпивали и без устали веселились. В то же время я не забывал и о делах духовных, чего-то всё время почитывал и время от времени выбирался на богослужения. Я, так сказать, был тем школьником, который сидит на задней парте и всех подзуживает на разгильдяйство да болтовню и твердит: «Долой учёбу», а сам будучи дома усердно зубрит учебники.
Этим я и спасался. Один друг с горем пополам старался закончить университет, что вытягивало его из губительной праздной жизни. А другой не нашёл своего маяка, и медленно, а оттого – мучительно, сползал на дно. Это случилось с ним не вчера, ещё по приезде я разузнал, что дела его идут из рук вон плохо. Я самонадеянно решил, что смогу помочь ему, на что друзья с улыбкой ответили: «Брось, гиблое дело…».
Перед одним из воскресных дней я тихонько читал последование. Мы жили в однушке, и для подобных экзистенциальных практик всегда запирались в ванной, чтобы найти хоть малейшее уединение. Я дочитал молитвы и уже собирался выходить из дома, но в тот момент пропащий друг попросил взять его с собой. Я отказал. Сослался на то, что надо бы ему подготовиться как следует и заверил, что обязательно сходим, но в следующий раз. На самом же деле, я просто опасался маргинальной богоборческой выходки с его стороны, которая выставит меня в дурном свете. Я шёл в церковь, и одна фраза эхом звучала в голове. Я прочел её в молитвослове полчаса назад, и звучала она примерно так: «Господи, я приведу нуждающегося в храм». Так вот она какая, богоборческая выходка. Разумеется, не было никакого следующего раза, и сейчас я не знаю, жив мой друг или мёртв.
Илья безмолвно и вдумчиво смотрел мне в глаза, пока я не опустил голову. Я скрючился, точно на плечи взвалили тяжеленный невидимый гнёт, и никак не мог поднять глаз.
– Каешься?
А в голове звучало: «Клянёшься?». Я ответил: «Каюсь». И тут же про себя сказал: «Клянусь. Клянусь не допустить такого впредь». В груди сделалось совсем уж легко, казалось, со слезами из меня вышел кусок металла. Я распрямился, сделал поклон и отошёл в сторону.
