Неверно было бы полагать, что в этот период Метерлинк отказался от философского дуализма и перешел на материалистические позиции. Ведь проповедь активного отношения к жизни, отказа от пессимистических размышлений о судьбе и смерти отнюдь не означает полного пересмотра основ мировоззрения. Именно эту ошибку совершил А. В. Луначарский, переоценив радикальность перелома в мировоззрении Метерлинка. Недаром В. И. Ленин иронично отозвался о позиции Луначарского, заметив в письме к А. М. Горькому: «А «Ваш» Луначарский хорош!! Ох, хорош! У Метерлннка-де «научный мистицизм»[16]. Луначарский переосмыслил Метерлинка в духе свойственных ему в начале 10-х годов богостроительских идей. Нет, драматург не отказался от мистического дуализма. Он отказался только от решения «потусторонних» проблем и приблизился к реальной, земной действительности. Это приближение к реальности своеобразно выразилось около 1900 года в драме «Сестра Беатриса», утверждавшей полнокровную, грешную земную жизнь в противоположность тощей схеме, ханжескому католическому аскетизму. Однако интерес Метерлинка к живой действительности, к общественным вопросам получил наиболее яркое выражение и пьесах начала 1900-х годов — в драмах «Монна Ванна», «Жуазель», «Чудо святого Антония».
«Монна Ванна» (1902) — первая и единственная пьеса Метерлинка, в которой действуют не сказочные или легендарные персонажи и действие которой развертывается на реальной почве — в итальянском городе Пизе в конце XV века. Метерлинк ставит здесь не метафизическую проблему отношения человека к вечности, смерти, богу, любви, судьбе, но проблему отношений между человеком и обществом.
Метерлинк разрабатывает в «Монне Ванне» сложные социально-этические и психологические вопросы. Он противопоставляет две концепции жизни, две логики, две морали, XV век избран драматургом именно потому, что здесь, на переломе между средними веками и эпохой Возрождения, можно было показать два различных отношения к жизни и обществу — старое, средневековое, и новое, ренессансное.
На одном из полюсов мы видим Гвидо Колонна, начальника пизанского гарнизона.
Гвидо прежде всего человек пассивный. Предстоящая гибель города — рок, против которого бороться бесполезно. Он и представить себе не может, как это он пожертвует счастьем своей жизни, чистотой и верностью жены хотя бы и ради спасения целого города. Все рассуждения Гвидо в высшей степени логичны и в то же время ложны. Вот умозаключения Гвидо Колонна, истинного мещанина, рыцаря здравого смысла.
Первое. Джованна — его жена и должна хранить верность мужу. Если она отдастся врагу, она, независимо от ее побуждений, будет осквернена, а он — навеки опозорен, станет всеобщим посмешищем. Это немыслимо, недопустимо.
Второе. Принчивалле, видимо, любит Монну Ванну: ради нее он пожертвовал карьерой полководца, пошел на величайший риск, поставил на карту собственную жизнь. Она же пришла к нему ночью, нагая, одна. Нет сомнений, что он овладел ею.
Третье. Принчивалле овладел Монной Ванной, опозорив ее, она же привела его в Пизу. Нет сомнений, что она сделала это, стремясь отомстить обидчику, отдать его на растерзание разъяренной толпе.
Все эти три рассуждения ошибочны. Поступок Джованны, готовой жертвовать своей чистотой ради спасения родины, не оскверняет ее, но бесконечно возвышает, Принчивалле любит Джованну и именно потому не прикасается к ней.
Интересен и сложен характер Принчивалле. Он кондотьер, наемник Флорентийской республики, оплачивающей его воинские таланты, как Венеция оплачивает полководческий гений Отелло. Он человек без родины. С Флоренцией отношения его весьма просты: республика покупает, Принчивалле продает. Флоренция шпионит за своим полководцем и готовится уничтожить его, едва заметив, что его популярность превышает разрешенный предел. Но он перехватывает письма сановников и узнает об их коварных замыслах. Он готовится предать Флорентийскую республику, но не видит в этом никакого нарушения законов человеческих и моральных, потому что Флоренция — «единственный город, который возводит вероломство на уровень гражданских добродетелей и стремится к тому, чтобы хитрость, лицемерие, неблагодарность, подлость и ложь управляли миром». Такой первый парадокс Принчивалле — его измена есть отнюдь не измена, но мужественный и справедливый акт.
