Довольно широко распространено мнение, что эта пьеса могла бы считаться прекраснейшим из моих произведений, если бы последние ее действия оказались под стать первым. Все в один голос утверждают, что смерть Камиллы портит конец трагедии, и я совершенно с этим согласен, но не уверен, все ли понимают, почему она его портит. Обычно это объясняют тем, что убийство совершается не за сценой; но если так, то вина тут актрисы, а не моя: когда Камилла видит, что брат хватается за меч, страх, столь естественный в женщине, обращает ее в бегство, и удар настигает жертву уже за кулисами, что я и оговорил в настоящем издании. Кроме того, если даже существует правило, запрещающее проливать кровь на сцене, оно восходит не ко временам Аристотеля, который учит,{72} что сильно взволновать зрителя можно, лишь показав ему большие несчастья, раны и смерть. Гораций не советует изображать слишком уж противоестественные злодейства,{73} вроде убийства Медеей родных детей, но я не считаю, что он возводит свой совет в непреложный закон, не позволяющий показывать смерть, и что гнев человека, страстно любящего отчизну, — гнев, который вызвала в нем сестра, в его присутствии предающая родину самым страшным проклятиям, — может быть приравнен к жестокости матери, подобной Медее. Сенека, наперекор Горацию, живописует злодеяния последней,{74} а у Софокла Аякс,{75} совершая самоубийство, не прячется от зрителя. Во втором из моих Рассуждений{76} я говорю о необходимости смягчать обстоятельства смерти Клитемнестры, но требование это неприменимо к случаю с Камиллой. Даже если бы, увидев, как брат обнажает клинок, она от отчаяния сама бросилась на меч,{77} Гораций, подняв оружие на сестру, все равно остался бы преступником: на сцене в эту минуту нет третьего персонажа, которого он может поразить вместо Камиллы, как поразил Орест Эгиста. К тому же описанное мною историческое событие слишком хорошо известно, чтобы автор посмел умолчать о нависшей над Горацием угрозе смертной казни за убийство сестры, да и защитительная речь отца, добивающегося помилования для сына, потеряла бы всякий смысл, если бы сын остался невиновным. Как бы там ни было, надо еще подумать, единственной ли причиной, способной обречь представление на провал, является картина убийства, оскорбляющая взоры публики, и нет ли в пьесе других отклонений от правил.
