Я, разумеется, знаю, что Сулла, так часто поминаемый в трагедии, умер за шесть лет до Сертория;{153} но автор, добиваясь единства действия, волен при нужде ускорять события; следовательно, то, что заняло целых шесть лет, я вправе уложить в шесть дней, а то и в шесть часов, если только это не совсем уж невероятно. Вот почему, отнюдь не противореча своим же словам, я вполне могу допустить, что смерть Суллы совпадает по времени с убийством Сертория и происходит уже после того, как Аркас отбыл из Рима с вестью об отречении диктатора от власти. Скажу больше: драматургу следует, конечно, строго соблюдать хронологическую последовательность; однако при условии, что действующие лица знакомы друг с другом и связаны общими интересами, мы отнюдь не обязаны считаться с точной датой их смерти. Сулла умер раньше, чем убили Сертория, но вполне мог пережить его, и зритель, обладающий обычно лишь поверхностным знанием истории, редко бывает оскорблен такой натяжкой, не выходящей за пределы правдоподобия. Это не значит, что я склонен возводить подобную вольность в общее правило, без каких бы то ни было ограничений. Смерть Суллы, например, нисколько не отразилась на положении Сертория в Испании и так мало повлияла на его судьбу, что, читая жизнеописание этого героя у Плутарха, мы не в силах установить, кто же из двоих скончался первым, если только не почерпнули соответствующих сведений в других источниках. Другое дело — события, приводящие к гибели государств, разгрому борющихся партий, изменению хода истории, как, скажем, смерть Помпея: автор, у которого она предшествовала бы убийству Цезаря, неизбежно навлек бы на себя негодование публики. К тому же я вынужден был несколько приукрасить и оправдать войну, которую Помпей, равно как иные римские деятели, продолжал вести против Сертория и после того, как добровольное отречение и смерть тирана позволили, хотя бы по видимости, возродить республику. Это в самом деле нелегко объяснить. Можно не сомневаться, что стремление к самовластию, привитое римлянам Суллой, не умерло вместе с ним и что Помпей, а также многие другие, кто втайне помышлял занять место диктатора, боялись, как бы Серторий не стал для них серьезной преградой — то ли в силу его неизменной любви к родине, то ли по причине его громкой славы и талантов, которые заставили бы римлян отдать ему предпочтение в случае, если бы потрясенное в своих основах государство оказалось не в состоянии обходиться без единого владыки. Не желая принижать Помпея тайным и ревнивым честолюбием, семена которого распустились впоследствии столь пышным цветом и которое, вероятно, было истинной причиной войны в Испании, я счел уместным продлить жизнь Суллы и объяснить несправедливость происходящего крайностями его диктатуры. Это дало мне также возможность поведать, к чему приводит горячая любовь Помпея к Аристии, с которой он, вне сомнения, сошелся бы снова, если бы не страшился тирана, чье ненавистное, хотя и прославленное имя придает особый вес рассуждениям о политике, составляющим душу моей трагедии.
