– У вас, легкомысленных девушек, нет никакого расчета: ты вот хочешь выйти за актера… Ну что у него за жалованье? Какие средства? У тебя самой нет никакого приданого; ну чем вы будете жить? С первого году пойдут дети, по целым месяцам не будешь учиться танцевать – вот и останешься вечною фигуранткой. Мне тебя жаль, ты девушка хорошенькая и могла бы составить себе фортуну!
Таков он был в отеческой своей заботливости.
В одну из своих поездок за границу привез Гедеонов из Берлина певицу, некую мадемуазель Вейраух. Эта примадонна ни слова почти не знала по-русски. Выбрала она для первого дебюта «Семирамиду» Россини. Ей написали русский текст немецкими буквами: легко себе представить, что за какофония вышла из этого! Ни она, ни публика не понимали произносимых ею стихов; голос у нее был довольно сильный, но она фальшивила на каждой ноте. Разумеется, ее ошикали с первого разу.
Гедеонов увидел, что дело дрянь, что примадонна его никуда не годится; он велел ее зачислить в хористки, но Вейраух обиделась и не согласилась на такое унижение; она заявила режиссеру что заключила контракт с дирекцией на первые роли и требует второго дебюта. Режиссер доложил об этом директору. Тот, по доброте своей, махнул рукой и сказал режиссеру: «Ну черт с ней! оставьте ее». Вейраух была оставлена на службе, числясь в списках «первою» певицей, и, прослужив десять лет, не разевая рта, получила как иностранка половинную пенсию, которой пользуется до сего дня, если еще здравствует.
Если бы эта мадемуазель Вейраух была красива, то можно бы заподозрить Александра Михайловича в обыкновенном грешке. Но она была дурна как смертный грех, и этот неудачный ангажемент был сделан просто по доброте души или, может быть, в угождение кому-нибудь из важных особ, хлопотавших об этой бедной немке.
В заключение моих воспоминаний о покойном Александре Михайловиче расскажу об одном обеде, данном в честь него управляющим театральной конторой Александром Дмитриевичем Киреевым. Этот обед был устроен в доме, принадлежащем театру, на Каменном острове, где, во время летних вакаций помещаются теперь воспитанницы Театрального училища. К обеду были приглашены близкие знакомые директора и немногие из артистов, в числе которых находился и я.
Разумеется, на этом чиновничьем обеде всё было чинно и прилично; говорилось много спичей и приветствий, но вообще этот обед не оставил в моей памяти ничего особенного, что могло бы быть интересно для моих читателей. Сохранились у меня только – и то не в голове, а где-то в моих бумагах, – стихи, эдакую
Не припомню теперь, в котором году Александр Михайлович охладел к обласканной им Терпсихоре – прежде или после отъезда Елены в Париж, знаю только, что, оставив русскую Терпсихору, он почувствовал слабость к французской Талии. Тогда в Михайловском театре фигурировала одна прелестная и талантливая актриса, имя которой так и просится на каламбур: ее звали
Александр Михайлович управлял императорскими театрами – сначала одними петербургскими, а потом и московскими – ровно 25 лет, с 1833-го по 1858 год. Выйдя в отставку, он несколько лета проживал еще в Петербурге, но потом переселился в Париж, где платоническая его любовь обратилась в искреннюю дружбу, которую он сохранил к Дешам до последних дней своих. Он скончался в Париже в конце 60-х годов и погребен на известном кладбище Пер-Лашез.
Александр Михайлович Гедеонов, при всех своих недостатках и слабостях, был действительно человек доброй души; существенного зла он, конечно, никому из артистов не сделал; но мог бы сделать много доброго русскому театру, что и доказал при начале своего директорства, если бы не увлекался своим чрезмерным самолюбием и умел укрощать свой строптивый и упрямый характер. Самое его мягкосердечие было иногда некстати и заставляло его оказывать снисхождение людям, которые этого не заслуживали. Его легко было разжалобить слезами и многие во зло употребляли доброту своего начальника. Как бы то ни было, но бóльшая часть артистов, служивших при нем, и особенно театральных чиновников, до сих пор с благодарностью о нем вспоминают.
