Вечером того же дня, перед началом спектакля, вдруг неожиданно прислали разрешение играть «Булочную» только без «забористого» куплета. А так как в этот день водевиль не стоял на афише, а заменен был другим старым водевилем, то надо было анонсировать об этой перемене. Когда же Максимов вышел после первой пьесы за переднюю занавесь и объявил, что вместо означенного на афише водевиля будет представлена «Булочная», – раздались громкие аплодисменты и многие закричали «браво!». Это имело характер некоторой демонстрации, потому что полицейская опала не могла тогда не разгласиться. В этот вечер «Булочная» имела еще больший успех, нежели в первое представление.
На другой день я узнал, что «Булочная», которую я напечатал на свой счет и роздал на комиссию в книжные лавки, была по приказанию обер-полицмейстера секвестрована у всех книгопродавцев: ее «забирали» отовсюду и связанную препровождали в полицию.
Полицейское битье по карману мне, разумеется, было неприятно и убыточно, но на мое счастие, 31-го числа того же месяца покойному государю угодно было приказать, чтобы этот водевиль представили в Царском Селе, где тогда еще находился высочайший двор.
В тот вечер шла прежде французская комедия, а за нею следовала моя «Булочная». В антракте пришел за кулисы министр двора князь Петр Михайлович Волконский. Он начал со мной о чем-то разговаривать, и я, пользуясь случаем, сказал ему:
– Ваша светлость, позвольте мне обратиться к вам с покорнейшею моею просьбой.
– Что такое?
– Через несколько минут мы будем иметь счастие представлять нашу пьесу перед его величеством, но эта пьеса, мною напечатанная и одобренная цензурой, в настоящее время находится в полиции под запрещением. Одно другому противоречит: если бы в ней было что-нибудь непозволительное, она бы не удостоилась высокой чести быть игранною перед лицом государя императора. Если ж – наоборот, то ей не следует подвергаться полицейскому запрещению.
Князь улыбнулся и сказал мне:
– Это совершенно справедливо, но погоди. Вот как вы сыграете пьесу, я доложу об этом государю.
Пьеса имела полный успех, и так понравилась его величеству, что ему угодно было оказать нам особенную милость: нас всех призвали в одну из ближайших к театру комнат и каждый из нас удостоился личной от государя похвалы и одобрения.
За этот спектакль мы с Мартыновым награждены были подарками, и, кроме того, я получил от государя наследника – ныне благополучно царствующего императора – бриллиантовый перстень.
Через два дня после того прислали мне из театральной конторы бумагу следующего содержания:
Его
Разумеется, отобранный водевиль был тотчас возвращен книгопродавцам, но так как его разнесли по «частям», то они не досчитались нескольких экземпляров, которые, вероятно, полицейскими забирателями были оставлены себе на память об этой курьезной истории.
Впоследствии оказалось, что не один частный пристав обиделся моим водевилем – нашлись и другие. В одно из представлений его в Александринском театре, после «Ну Карлуша, не робей!» в покойного Мартынова кто-то из райка бросил пятаком; по счастию, промахнулся и пятак покатился по полу. Эта дурацкая шутка, вероятно, была выкинута каким-нибудь оскорбленным Карлушей.
Потом вот что мне рассказывал Александр Андреевич Катенин, по возвращении своем из Оренбурга, где он несколько лет был генерал-губернатором. У них в городе имелась единственная немецкая булочная. По странному стечению обстоятельств хозяина этой булочной звали тоже Иван Иванович, как моего Клейстера. У него, на беду, была молодая дочка; называлась ли она Марьей Ивановной или иначе, Катенин этого не знал, только вот какие вышли последствия. Немец пошел в театр посмотреть «Булочную» и до того взбесился, вполне уверенный, что пьеса написана именно на его счет, что на третий день закрыл свою булочную и уехал из города.
– И мы, по твоей милости, – прибавил Катенин, – оставались целую неделю без сухарей, пока наконец не образумили раздраженного Ивана Ивановича и не уговорили его воротиться!
Теперь с 1843 года я перешагну вперед на целое десятилетие; во-первых, потому что, не придерживаясь хронологической последовательности, о многом уже было написано прежде; а во-вторых, перелистывая журнал, веденный мною с первого года службы, я не нашел в нем никаких особенных фактов, которые считал бы любопытными для моих читателей.
