На исходе 30-х годов, вследствие неприятностей с Гедеоновым, оставил службу при дирекции Рафаил Михайлович Зотов. Как литератор он служил предметом грубых выходок большинства наших рецензентов, хотя его романы и повести в свое время нравились публике. Но я упомяну о нем не как о литераторе, а главным образом как о справедливом начальнике и истинно добром и обязательном человеке. Может быть, иные мои товарищи имели свои причины быть им недовольны; но что касается меня и некоторых других молодых артистов того времени, то мы находили в нем всегда доброжелателя и заступника перед высшим начальством.
Когда он от имени князя Гагарина (как я уже прежде говорил) предложил мне занять должность режиссера, я вполне понял, что это лестное для молодого человека предложение было сделано по его выбору и указанию, потому что князя нисколько не занимало, что происходило в нашей драматической труппе.
Первое одолжение, оказанное мне Зотовым, было (о чем я тоже говорил выше) составление первого моего бенефиса в 1830 году: он безвозмездно перевел для этого спектакля драму «Ленора».
В 1833 году Зотов по просьбе моей перевел с французского для моего бенефиса драму в стихах под названием «Пария». В 1840-м он сам предложил мне переведенную им с немецкого драму «Шекспир на родине» сочинения Карла Гольтея. Эти две последних пьесы были мне отданы им также безвозмездно.
В нынешнее время сочинителям и переводчикам не только безразлично, пойдут ли их пьесы в пользу дирекции или в бенефис – потому что они во всяком случае получают свой гонорар и даже им выгоднее, когда их пьесы ставят в пользу артистов, поскольку при еженедельных бенефисах дирекция не имеет времени ставить пьесы в казну. А в ту пору авторы, отдававшие свои произведения в бенефисы, не получали от дирекции никакого за них вознаграждения. Нынче сочинитель или переводчик даже какой-нибудь ничтожной безделки не даст ее на сцену даром, и потому, вспомнив бескорыстие авторов прошлого времени, невольно скажешь: «Вы, нынешние – ну-тка!»
Зотов был в старину один из самых трудолюбивых театральных писателей: после князя Шаховского едва ли кто-нибудь более него сочинил, переделал и перевел трагедий, драм, комедий, водевилей и опер. Переводить оперы с иностранных языков – труд немаловажный: тут нельзя требовать от переводчика гладких и звучных стихов, он хлопочет только о том, лишь бы втиснуть их в музыкальный такт.
Сколько мне помнится, Зотов почти всегда имел срочную работу, писал, как говорится, на скорую руку потому что разучивание оперы требует гораздо более времени, нежели другие пьесы…
Из всех моих оригинальных водевилей больший и продолжительный успех (после «Ложи 1-го яруса») имела «Булочная, или Петербургский немец». Этот водевиль был представлен в первый раз в мой бенефис в 1843 году 26 октября. (В составе этого бенефиса были следующие пьесы: «Монумент» – исторический анекдот в стихах сочинения Кукольника, мой водевиль «Демокрит и Гераклит» и «Генеральша» – комедия с куплетами, перевод с французского.) Сбор был совершенно полный.
Повторение этого бенефиса назначили на третий день, 28-го числа; но тут произошло некоторое странное обстоятельство: на другой день бенефиса нежданно-негаданно последовало запрещение повторить «Булочную» и афиши об этом спектакле на 28-е число появились без «Булочной». Я никак не мог понять, за что разразилась эта гроза над моим Иваном Ивановичем Клейстером. Кого этот бедный немец мог обидеть? Но так как главный интерес в возвещенном накануне спектакле заключался именно в этой пьесе, то дирекция поручила режиссеру справиться в цензуре о причине этого запрещения. Что же по справкам оказалось? В этом водевиле Клейстер поет куплет, в котором, между прочим, говорится:
Частный пристав Васильевской части (где происходит действие) вломился в амбицию, приняв слово «забирать» за «брать даром», без денег; он счел это личными нападками и обратился с жалобой к тогдашнему обер-полицмейстеру Кокошкину Тот доложил об этом министру внутренних дел Льву Алексеевичу Перовскому, и, в конце концов, последовало приказание остановить представление этого водевиля. Вот откуда сыр-бор загорелся!
Я в день повторения бенефиса отправился к цензору и как ни объяснял ему что «забирать» вовсе не оскорбительное для полиции слово, что, вероятно, многие из петербургских обывателей ежедневно «забирают» на книжку и в булочной, и в других лавках со съестными припасами; но он, хоть и вполне согласился со мной, не мог действовать по своей воле и посоветовал мне лучше вовсе исключить этот по мнению частного пристава двусмысленный куплет. Я, конечно, не стал с ним спорить из-за таких пустяков, но дело все-таки ничем не решилось…
