В понедельник, на Масленицу, были похороны Брянского, на которые, кроме его товарищей, собрались артисты и артистки и других трупп – отдать последний долг заслуженному и талантливому артисту. По окончании обычной литии мы с братом вышли к крыльцу, чтобы избежать тесноты. Когда выносимый из дому гроб приблизился к нам, мы, как и все вокруг стоявшие, сняли наши меховые шапки.
Погода тогда была морозная, и тут брат сказал мне вполголоса:
– Прикройся хоть воротником; ты простудишь голову…
– Накройся и ты, – отвечал я ему.
– Ну у меня волос побольше твоего (у него были прекрасные густые волосы).
Я последовал его совету: надвинул на голову свой меховой воротник, а он не надел своей бобровой шапки, покуда гроб не поставили на дроги. Мы несколько улиц шли за гробом пешком, а потом в санях провожали его вплоть до Митрофаньевского кладбища.
Никогда суеверие не играет такой большой роли, как во время погребальных обрядов. Например, шьют покойнику саван или покойнице платье, чепчик и прочее: следует шить на живую нитку, не закрепляя ее узлом, иголку надо держать от себя, а не к себе, как обыкновенно это делается; все обрезки и кусочки надо собрать и непременно положить в гроб, чтоб ни ниточки после него не осталось. Гробовщик ошибся в мерке, и если тот ларчик, «где ни стать, ни сесть», удлинен, надо ждать нового покойника в дому. Внесли готовый гроб в комнату с крышей, не оставив ее в сенях, – дурная примета. Если у покойника неплотно закрылись глаза, значит, он выглядывает – кого бы еще прихватить за собою, и для того кладут на глаза два пятака. Как будто этими пятаками можно отвратить предопределение судьбы…
Если эти несчастные суеверы представят вам десять случаев, когда их приметы оправдались, а вы – тридцать, что при таких же зловещих приметах не последовало никаких дурных последствий, то это все-таки ни к чему не послужит и они останутся непоколебимыми в своих закоренелых предрассудках.
Так было и на похоронах Брянского: кто-то из провожавших его заметил, что если случаются похороны в понедельник, так в той семье скоро будет новый покойник.
Когда гроб внесли в церковь и началась обедня, многие разбрелись по кладбищу: одни – просто из любопытства, другие – поклониться прежде отошедшим братьям, а некоторые, проголодавшиеся за время длинных проводов, отправились в находившийся тут трактир же закусить что-нибудь. «Что ж, – подумал я, – долг красен платежом: здесь червяк ест мертвых, почему же живым червячка не заморить», и пошел посмотреть, где приготовлено место успокоения новому пришельцу.
Около вырытой могилы собралось несколько моих товарищей; между ними стояла актриса Гусева. Сосницкий подошел к ней сзади и, тряхнув за плечи, шутя сказал ей:
– Ну, что, старуха, смотришь, и тебе пора туда же!
Испуганная Гусева взвизгнула и закричала:
– Не хочешь ли сам попробовать?! Ты ж старее меня.
«Шутка иногда становится предсказанием», – сказал Шекспир…
В предыдущих главах я подробно описывал дебюты моего покойного брата, его первоначальные успехи на избранном им поприще; теперь приступаю к грустному рассказу о последних днях его артистического и жизненного поприща.
Проследить всю тридцатитрехлетнюю сценическую деятельность моего покойного брата; оценить его талант, указать на его достоинства и недостатки, словом – составить полную его биографию (которой, по прошествии целой уже четверти столетия, мы еще не имеем) не может быть предоставлено его родному брату. Брат как ближайший свидетель его предсмертных дней, причины его болезни и некоторых других подробностей как самой смерти, так и похорон его, может предложить только сырой, но правдивый материал для будущего его биографа, если кто-либо когда-нибудь возьмет на себя этот труд.
В понедельник, после похорон Брянского, брат мой со своей семьей посетил итальянскую оперу; в театре было довольно жарко, и он в антракте вышел в буфет выпить лимонаду. Тут ли в коридоре он простудился или поутру на похоронах, стоя несколько минут с открытой головой, определить трудно, – только в ту же ночь он почувствовал легкие признаки простуды.
Во вторник поутру брат играл и в уборной жаловался на лихорадку и недостаток аппетита, но был довольно весел, не придавая большой важности своему ненормальному состоянию. В среду он также играл и против вчерашнего чувствовал себя хуже… Я убеждал его не запускать болезни и посоветоваться с доктором, но он надеялся поправиться домашними средствами. В четверг поутру, приехав в театр, он пожаловался мне на головную боль и совершенную потерю аппетита. Я опять заговорил о докторе и советовал ему отказаться участвовать в остальных спектаклях. Но он, надеясь на атлетическую свою комплекцию, думал пересилить свой недуг.
В пятницу поутру шла та же «Русская свадьба», о которой я говорил выше. На этот спектакль Елена Ивановна Гусева приехала больная, но не хотела отказываться от работы, тем более что по репертуару ей приходилось играть на Масленице уже в последний раз.
