На следующее утро часов в шесть отец наш поехал к Евгении Ивановне Колосовой (известной в свое время знаменитой пантомимной танцовщице), давнишней приятельнице нашей матушки, сообщить ей об этом грустном происшествии и посоветоваться с нею, какие тут можно принять меры. Часов в восемь Колосова, приехала к нам и вошла в спальню нашей матушки, которая еще не вставала с постели. А нужно сказать, что накануне этого дня умерла балетная танцовщица Новицкая, жившая над нами в том же доме. Эта бедная страдалица была вопиющей жертвою грубого самовластия нашей тогдашней театральной администрации.
Девица Настасья Семеновна Новицкая была в то время первая танцовщица, несравненно талантливее Истоминой, воспетой Пушкиным; но она была не очень красива, лет двадцати пяти или двадцати шести и поведения безукоризненного. Она была учительницей танцев в Смольном институте и пользовалась особенной благосклонностью вдовствующей императрицы Марии Федоровны.
Тогда граф Милорадович ухаживал за танцовщицей Телешовой. Дидло приготовил какой-то новый балет, в котором главную роль назначил Телешовой, а второстепенную, ничтожную – Новицкой. Последней это показалось обидно: она просила Дидло избавить ее от этой роли, а дать ей протанцевать отдельно какое-нибудь
Императрица Мария Федоровна, узнав о тяжкой болезни Новицкой, прислала к ней своего лейб-медика Рюля, которому мать бедной девушки объяснила причину болезни своей дочери. Рюль оказал ей медицинскую помощь и обо всем слышанном от матери Новицкой довел, разумеется, до сведения государыни Марии Федоровны. Это дошло до графа Милорадовича, и он, желая чем-нибудь загладить свой жестокий поступок и успокоить больную, приехал сам навестить ее.
Новицкой в это время сделалось несколько получше: она пришла в память… Но едва ей сказали о приезде графа, как с нею от испугу сделался новый приступ; болезнь усилилась – и через несколько дней Новицкой не стало!
Так вот матушка удивилась такому раннему посещению Колосовой, но, полагая, что она приехала посмотреть Новицкую, сказала ей:
– Ты слышала, Евгения Ивановна, о нашей соседке? Как жаль ее, бедную.
– Да, жаль, – отвечала Колосова, – но теперь нечего о ней говорить. Что тебе чужое горе. Вставай-ка поскорее: теперь не время прохлаждаться.
– Да что же такое случилось? – спросила матушка.
– Вставай, говорю тебе, поедем вместе выручать Базиля!
– Как? Что это значит?
– А то, что он со вчерашнего вечера сидит где-то под арестом.
Всякий поймет, что должна была чувствовать в эту минуту мать, нежно любившая своего сына. Ей подробно рассказали обо всем, и она залилась слезами. В это время приехал к нам и Катенин, который также был извещен о нашем домашнем горе. Все сообща начали советоваться, как поступить в таком случае; наконец решили, чтобы матушка лично просила графа Милорадовича о помиловании.
Катенин тут же написал просьбу, и матушка вместе с Колосовой поехала к Милорадовичу Правителем канцелярии генерал-губернатора был тогда Николай Иванович Хмельницкий, известный театральный писатель. Колосова смело обратилась к нему, как к человеку, всем нам знакомому. Первый ее вопрос был: «Где находится брат наш?»
Хмельницкий долго не хотел говорить, как бы боясь открыть государственную тайну; но наконец обе женщины умолили его, и он сказал, что брат посажен в Петропавловскую крепость. Матушка едва удержалась на ногах. Колосова упросила Хмельницкого доставить им возможность увидеть графа и лично подать ему просьбу нашей матушки.
Этот храбрый генерал, герой 1812 года, русский Баярд, как его называли, имел репутацию доброго и благородного человека… Но рыцарь без страха не всегда бывает без упрека. Хорошенькие девушки и миловидные женщины пользовались постоянною его благосклонностью, и перед ними наш русский Баярд готов был преклонить колена с рыцарскою любезностью. В тот период времени он почти ежедневно бывал у князя Шаховского и ухаживал за одной хорошенькой танцоркой, родственницей князя. Отец и мать мои тогда полагали (может быть, и ошибочно), что князь Шаховской, в отмщение моему брату, настроил Майкова придраться к нему, а вместе с тем вооружил против него и графа Милорадовича.
Матушка наша, поддерживаемая Колосовой, едва могла войти в приемную графа. Он вышел… Она бросилась к его ногам и, рыдая, подала ему просьбу.
Раздраженный граф грозно закричал ей:
– Меня слезы не трогают, я видел кровь!
Эта странная фраза была сказана им со строгим выражением лица и с полным убеждением, что он сказал и логично, и убедительно. Что он видел кровь, в этом, конечно, никто не сомневался; но какое же отношение эта кровь имеет к слезам испуганной и отчаявшейся матери, пришедшей умолять о пощаде своего сына?
