Театральные записки полностью

Итак, после всего сказанного, кажется, мудрено будет согласиться с тем актером, который возьмет себе за правило руководствоваться одной только натурой. Ведь бормотать себе под нос или шептать – тоже дело натуральное; но каково же тогда будет бедным слушателям? В недавнее еще время рьяные поклонники так называемой натуральной школы требовали от актера только одной безыскусной натуры; желали, чтобы он играл по вдохновению, играл душою. Так говаривали во время оно о Мочалове (об этом действительно самородном, но неразвитом таланте) его поклонники. Некоторые сами сознавались, что иногда покойному Мочалову случалось играть всю роль из рук вон плохо; но зато, по их отзывам, вырывалась у него одна вдохновенная минута, которая искупала все недостатки. Странное понятие о театральном искусстве! Тут, стало быть, актер уже не художник, а вдохновенная пифия; но я не думаю, чтоб и древняя пифия могла иметь способность вдохновляться ежедневно.

Ведь пафос, экстаз восторженность суть уже ненормальное состояние человека; актер, дошедший до самозабвения, естественным образом должен забыть свою роль; а забыв, он разрушает уже впечатление, произведенное на зрителя. Если высокоталантливый актер может владеть сердцем зрителя, то, в свою очередь, он должен уметь владеть своими чувствами, не увлекаться ими и держать их в известных границах.

Женщина по природе своей впечатлительнее мужчины: если нервная актриса даст полную волю своим чувствам, зальется слезами, с нею может сделаться истерика, того гляди, наконец, упадет в обморок – и тогда, разумеется, не в состоянии будет кончить свою роль; тогда придется опустить завесу, послать за доктором. Конечно, всё это очень естественно, но едва ли такой результат может быть приятен зрителям.

Здесь мне пришел на память случай, бывший со мною в Москве. Однажды покойный Мочалов играл Фердинанда в драме «Коварство и любовь», и играл на этот раз действительно неудачно; но в одном месте вдруг весь театр разразился оглушительными аплодисментами. Мой сосед купчик прыгал на своих креслах, бил в ладоши, стучал ногами и бесновался громче всех. Фраза, вызвавшая такой шумный восторг, была произнесена Мочаловым шепотом, так что я никак не мог ее уловить. Я обратился к моему восторженному соседу и спросил его:

– Что такое сказал Мочалов?

Мой сосед немного сконфузился и наивно отвечал мне:

– Не слышал, батюшка, извините; но играет-то ведь как, злодей, чудо, чудо!

Надобно признаться, что и этот ответ был тоже довольно чуден. Уж не одна ли это из тех минут, от которых с ума сходят его поклонники, подумал я. Если это так, то каково же зрителю сидеть в театре часа четыре и ждать одной вдохновенной минуты! И придет ли она, Бог весть. И, наконец, вознаградит ли за скуку целого вечера – это еще вопрос.

Я помню беспрерывные, отчаянные споры театральных рецензентов, когда на двух столичных сценах царили два трагика, ничем не похожие друг на друга и глядевшие на свое дело с совершенно противоположных точек зрения. Мочалов, по словам москвичей, был вдохновенный поэт; Каратыгин (брат мой) – пластик и искусный лицедей, который никогда не мог достигнуть мочаловского пафоса. Первому из них случалось нередко выходить на сцену с нетвердо выученной ролью, потому что он надеялся на свою способность вдохновляться; второй – строго изучал свое искусство и до того твердо приготовлял свои роли, что обыкновенно просил суфлеров не сбивать его напрасным усердием.

Говорить на сцене своими словами есть, по-моему, большое злоупотребление: актер не имеет никакого права распоряжаться чужою собственностью. И может ли он поручиться, что скажет лучше своими словами, нежели теми, что написаны автором в тиши кабинета, где каждая фраза была им обдумана и округлена, каждое слово взвешено и имеет свое место и значение? Оттого-то иногда актер, позволяющий себе эту вольность, и попадается впросак. Может случиться, что упрямое вдохновение не придет к нему свыше, а суфлер – не поможет ему снизу, тогда и придется ему разыгрывать роль ленивого школьника на публичном экзамене.

Знаменитую Ристори также, как и моего брата, критики-реалисты упрекали в излишней пластичности, рутинной ходульности и обдуманной подготовке[55]. Но что за дело, каким путем они достигали цели? А они ее достигали с блестящим успехом! Если бы их игра была неестественна и бездушна, они не могли бы потрясать душу зрителя, не могли бы заставлять его плакать. Теперь спрашивается: возможно ли, чтобы эти артисты оставались бесчувственными, так сильно действуя на чувство своих зрителей? Неужели это был фокус зажигательного стекла, которое, воспламеняя, само остается холодным? Нет, сердце нельзя обмануть никаким фокусом!

В старину на всех европейских сценах каждый из артистов, составлявших труппу, имел свое так называемое амплуа, то есть занимал роли, принадлежавшие ему по физическим его средствам, по его годам и таланту.