Аня С.
Вчера был концерт Юрского. Стихи: в первом отделении – Александр Пушкин «Домик в Коломне», Роберт Бёрнс «Весёлые нищие», во втором – Александр Блок «Двенадцать», Сергей Есенин «Русь Советская», Александр Твардовский «Василий Тёркин» (отрывок, глава «О потере»), Олег Чухонцев «Родина», «Сон», Борис Пастернак «Марбург», «Метель», «Сосны», Алан Милн «Королевский бутерброд» (по просьбе дураков), Александр Володин «Запахло жареным».
Эта программа, безусловно, творческий взлёт после кризиса и провалов. Мудрость, высокая духовность и мастерство – вот три слагаемых вчерашнего выступления. «Двенадцать» – художник, вслушивающийся в музыку революции, ловящий её взвизгивания, рёв и гримасы и, несмотря на всё это, благословляющий разгулявшуюся стихию. Чтение построено на смене ритмов, на улавливании интонаций, на узнавании ритмов и мелодий. На сцене стоит концертный рояль, открыта крышка. Юрский садится за рояль, опускает кисти рук на клавиши и начинает играть, не касаясь клавиш, беззвучно. Так, наверное, великий пианист без инструмента, лишь движением пальцев, проигрывает наизусть звучащую в его душе сонату.
«Слушайте музыку революции!»
После концерта Леник подарила ему цветы (три нежнейших алых розы) с запиской благодарности за Блока. Он её сразу же узнал: Здра-а-а-авствуйте. Заходите ко мне. – И рукопожатие.
Л. пошла к нему за кулисы, он очень обрадовался, стал расспрашивать. Как она? Что делает? Чем собирается заниматься?
Л.Л.: «Поступать во ВГИК».
С.Ю.: «Я так и знал. Судя по Вашим письмам и оценкам, я так и думал, что этим кончится. А что, у Вас есть ленты?»
Л.: «Нет, но туда не надо. Вы собираетесь возвращаться в театр?» С.Ю.: «Не знаю, у меня ещё полгода (с интонацией загулявшего студента, который не хочет думать о том, что будет потом). Я ещё тут собираюсь в Москве кое-что поставить. Я плохой корреспондент, но Вы пишите, мне интересно. Вы же уже поняли, что меня интересует Ваша судьба. Завтра вот я уезжаю, я люблю ездить по стране, а вот осенью буду в Москве, тогда обязательно встретимся».
Ещё они говорили о программе этого вечера поэзии.
Л.: «Мне очень понравился Блок».
С.Ю.: «Да? – Глаза радостно просветлели».
Л.: «Вы очень хорошо придумали с роялем, только жесты рук и ритм, а музыки нет, её слышит только поэт».
С.Ю.: «Да, в этом зале всегда не включается то, что надо».
Кажется, С.Ю. даже не заметил всей курьёзности ситуации
А ещё очень серьёзно, но чуть играя, он говорил о том, что читать Исаака Бабеля ему очень страшно и трудно: весь обнажаешься и не за что спрятаться. В Блоке, например, есть ритм. Правда, ещё труднее играть Фазиля Искандера. Если у Бабеля всё же можно ухватиться за что-то, то у Искандера ничего этого нет…
Был закат. На Москву спускалась светлая летняя ночь. Зеркало Москвы-реки отражало оранжевые фонари, мосты, уютные особнячки и нас, стоящих у парапета. Посередине реки плыл селезень. Горизонт в последний раз вспыхнул оранжевым пламенем и погас. На небе появился серпик месяца, тоже оранжевый.
Всё это мог бы видеть Юрский, если бы смотрел в окно, а он как раз и стоял напротив окна, но смотрел не в окно, а на Ленку, а она на него, стоя у окна, спиной к закату, облокотившись о спинку кресла. Так что Москву они не видели. Но она как-то незримо входила в атмосферу их разговора – искреннего, радостного и по-блоковски романтичного.
Уже расставаясь, он наклонился за цилиндром.
Л.: «Вы будете у меня сниматься?»
С.Ю.: «У Вас? – Пауза. – Да, конечно, у Вас буду, мне это интересно».
И расстались. Его умчал белый «Москвич», а мы выкурили у Москвы-реки по сигарете и бесшабашно побрели к метро. Л. счастливо улыбалась.
Непостижимо, как ЗэМэ изменилась. Мы знаем её вот уже пять лет и всё время твердим, что она непредсказуемая. Нам нравится так говорить, а ей слушать. Но то, как она изменилась сейчас, ни мы, ни кто-то другой не смогли бы предсказать пять лет назад. Тогда она была комок нервов, казалось, что из тупика истерик, из бездны провалов, потерь, обид и обманов уже нельзя выбраться. Она страшно, запойно пила, заводила лёгкие связи, скандалила с Ваней. В театре у неё совсем не было ролей и жила она по принципу: чем хуже, тем лучше. Казалось, что дальше или безумие, или смерть.
Но какая сила духа!
