ЗэМэ: «Когда уезжали Доронина и Смоктуновский было не так обидно, к ним Гога и все мы всё-таки относились как к звёздам, а здесь – Серёжа – единственный продолжатель Гоги, плоть и кровь театра, как кусок мяса вырывают».
Я: «ЗэМэ, мне кажется, он останется».
ЗэМэ: «Не знаю…»
Через четыре дня. Перед отъездом, мы завели свой бесконечный спор – что лучше Москва или Ленинград? И ЗэМэ на прощанье: «Ленинград можно только предать, из него нельзя уехать».
Неужели он совершит эту глупость?
Мы сидели у ЗэМэ вдвоём, я и Леник. У ЗэМэ было хорошее настроение. Мы ели приготовленный ею вкусный ужин, немного пили и болтали об её идеализме и фантазиях.
Мы: ЗэМэ, а было, чтобы кто-нибудь был лучше ваших фантазий или хотя бы соответствовал им?
ЗэМэ (помолчав): Нет. – И вдруг ни к селу, ни к городу добавила – Серёжу я воспринимала, как данность.
ЗэМэ: Я написала вам столько писем.
Я: Да, конечно….
ЗэМэ: Правда, одно помню: «Приезжайте и заберите письма к себе».
Совсем поздно, за полночь стали собираться спать. Девчонки убирали со стола, я сидела с ЗэМэ, и она вдруг вспомнила о том, что вчера я вдохновляла её писать всё, что угодно: письма, воспоминания, романы.
– Вот ты говоришь, писать. А я всё время пишу – это мои фантазии.
– Так вы их записывайте, чтоб все об этом знали.
– А я пишу, это письма мои неотправленные. Ты их читала?
– Нет.
– Возьми, найди.
Роюсь в запущенном архиве, нахожу письма, читаю. Письма-дневники, кому, не важно, чаще без обращения, но по стилю можно догадаться, кому и когда написаны. Написано талантливо. Олегу Николаевичу (лётчик) – любовная фантастика, В. Г. – дневник 1968/69 годов. Жаль, что у ЗэМэ так всё перепутано и заброшено. Среди бумаг нашли письмо Юрского ЗэМэ, раннее, одна из ссор, а ещё отрывки капустника и парижские воспоминания Юрского. Зэмэхины письма я попыталась сложить по адресатам и годам, вероятно, мне это удалось, так как назавтра она со мной сначала вообще не разговаривала, потом обозвала летописцем, и около часа мы с ней пикировались, связующим нас звеном был Кузя (Зэмэхин кот).
ЗэМэ: Кузя, какой ты хороший, а они говорят, чтобы тебя выбросить, они тебя не любят.
Я: Не ябедничайте коту и не клевещите.
ЗэМэ: А они тебя не любят… (Играет она с Кузей, как со всеми, кнутом и пряником, поэтому Кузя то мурлыкает, то царапается). Кузя в очередной раз выпустил коготки.
Я: Хороший кот, но невоспитанный.
Смеётся. Кузя служит громоотводом. Болтаем, ЗэМэ несёт какую-то чепуху об иных мирах. Слушаем.
ЗэМэ: Почему вы смеётесь, вы не хотите меня понять.
Мы: Мы не смеёмся. Мы понимаем.
ЗэМэ: Нет, вы не понимаете меня.
Я: ЗэМэ, Вам приятно, чтобы мы Вас не понимали.
ЗэМэ: Ой, посмотрите, какой котик, как он умеет вписываться в любую сумку.
Любовные страсти ЗэМэ сейчас поутихли, и она сочинила новую идею: она в принципе не могла и не может иметь личной жизни, она – художник (по Цветаевой), да к тому же она не переносит дома посторонних людей, то есть мужчин. За лётчика хотела выйти замуж, но, во-первых, он не может отличить Цветаеву от Пастернака, во-вторых, будет постоянно дома ходить, мозолить глаза, стирать ему надо, готовить. Хотя на самом деле она любит заботиться, и стирать, и гладить, и готовить, если есть, для кого.
Весь разговор с ЗэМэ был интересен своей противоречивостью, поражала не только эволюция её чувств, мыслей, отношений за вечер-ночь, но и сочетание крайней распущенности с какой-то почти целомудренностью. Удивляло соседство фраз:
– Это скучно, когда тебе говорят: За что меня любит такая женщина! – и плачут только от прикосновения к одеждам.
– Там ведь такая любовь, он к кофточке её боится прикоснуться. – (Восторженно об Ильине и Тамаре из «Пяти вечеров» Володина).
Сейчас ЗэМэ молится на икону Св. Пелагеи, великой грешницы в миру, возвысившейся до святости после пострижения в монахини. По образу этой женщины моделирует свою жизнь, только монастырь для ЗэМэ – это её творчество.
А главное, сейчас, когда настоящие трагедии ею уже пережиты, у неё нет больше желания играть в них. Пришло понимание и мудрость – слишком дорогой ценой платят за такие игры. Сейчас ЗэМэ заклинает себя: «Я счастлива, я счастлива!»
В эти дни приезжала Кира Муратова, её Авербах пригласил работать на Ленфильме, неизвестно, согласится ли: она странная женщина, но умна, талантлива и фантастично принципиальна.
ЗэМэ, уже засыпая: «И я, и Кира, мы все напряжены. Надо снять это напряжение. Я счастлива, я счастлива!»
Из рассказов ЗэМэ возник ещё один образ гениальной женщины – это Натела Товстоногова, родная сестра Георгия Александровича.
Когда-то совсем давно Гогу бросила жена, он остался с двумя маленькими детьми. Тогда Натела, она училась в мединституте, бросила институт и посвятила свою жизнь воспитанию Гогиных детей и заботам о нём самом. Это очень мудрая женщина и второй глава театра, с ней решаются все вопросы. Они дружны с ЗэМэ.
ЗэМэ вспоминала, что как-то ей было очень плохо, это был год, когда они расстались с Игорем. Был её день рождения. Утром звонит Натела:
