Ты не представляешь, как трудно писать тебе под своим настоящим именем. Я восстановил аккаунт Мрака, но желания пользоваться им больше нет. Я будто прятался за этим ником.
Да так оно, собственно, и было. Поэтому вот он я перед тобой, настоящий. Я должен был признаться тебе в этом еще тем вечером, на главной дороге. Я должен был признаться тебе в этом уже сотню раз. Надеюсь, ты не думаешь, что я пытался тебя обмануть. На самом деле все наоборот. Я пытался обмануть себя. Я был не готов лишиться нашего откровенного общения.
Папа задремал на диване под какой-то документальный фильм. Он вздрагивает, когда я вхожу в гостиную, нашаривает пульт и выключает телевизор.
– Я думал, ты уже легла спать.
– Еще нет.
Я действительно уже лежала в постели, но не спала, а читала письмо на мобильном, поглаживая пальцем имя Деклана.
Он прав. Мы прятались.
Папа, зевнув, трет глаза, затем внимательно смотрит на меня.
– Ты в порядке? Подогреть тебе молока, чтобы заснулось хорошо?
Я улыбаюсь, но уголки губ подрагивают.
– Пап, мне не шесть лет.
Он отвечает мне улыбкой, но под глазами у него залегли тени, а во взгляде читается беспокойство. Он переживает за меня.
Мистер Жерарди не рассказал ему о фотографиях. Позвонив папе, он объяснил, что я проявляла мамину пленку, расстроилась из-за увиденного и уничтожила ее.
Он из трусости смолчал? А я? Тоже трушу?
– Посидишь со мной? – спрашивает папа.
Я собираюсь отказаться, так как мы уже давным-давно не проводим время вместе, но он протягивает руку и похлопывает по подушке рядом с собой.
– Иди ко мне, – зовет он, мягко поддразнивая меня. – Посиди со своим стариком, чтобы потом рассказать детишкам, как я тебе надоедал.
Я плюхаюсь рядом с ним. Он обнимает меня рукой за плечи и прижимает к себе. Тепло его тела окутывает меня, и я чувствую себя любимой и защищенной.
Я столько лет идеализировала маму и яркость ее натуры, сравнивая папу со скучнейшими оттенками серого и не замечая, что он все это время был прямо здесь, рядом со мной.
А она была с кем-то другим.
– Тсс, – успокаивающе шепчет папа.
Поняв, что плачу, я прижимаю пальцы к глазам. Папа еще крепче обнимает меня, поглаживая мою руку.
– Может, поговорим? – спрашивает он.
– Я не… – Голос срывается, и приходится начать заново: – Не хочу причинить тебе боль.
– Причинить боль мне? – Папа целует меня в лоб. – Этого не случится. Скажи, что причиняет боль тебе.
Я смотрю в его полные сострадания глаза, и на мои собственные опять наворачиваются слезы.
– Мама вернулась раньше. – Слезы соскальзывают с ресниц – горячие и тяжелые, дыхание прерывается.
Папа каменеет.
– Что? Откуда ты знаешь?
– В ее сумке лежал посадочный талон. – Не могу посмотреть на отца. Я еле дышу сквозь душащие меня слезы. Мои слова подкосят его, но я не в силах нести эту тяжесть на своих плечах. – Она вернулась раньше, чтобы провести время с Иэном.
– Джульетта… откуда…
– Я видела их, – рвутся из меня слова. – Видела. На маминых фотографиях. В постели. Прости, пап. Прости. Пожалуйста, не ненавидь меня.
– Джульетта… ох, милая моя! – Тяжело вздохнув, он снова притягивает меня к себе. И снова успокаивающе поглаживает меня по волосам. – Я никогда не смогу возненавидеть тебя, Джульетта.
– Я так зла на нее, – признаюсь я. – Как она могла? Как она могла так с тобой поступить?
– Тсс, все хорошо.
– Неправда! – Я отстраняюсь и смотрю на него. – Ненавижу ее! Я так ждала ее! Так хотела, чтобы она поскорее вернулась!
Папа болезненно кривится, и его глаза наполняются слезами.
– Не надо ненавидеть ее, Джульетта. Не надо.
– Она вообще нас любила?
– Тебя? – надтреснуто спрашивает он. – О да. Она любила тебя больше всего на свете.
Я фыркаю.
– Не больше трех дней с Иэном.
Папа смеется, но его смех печален.
– Даже больше этого. Она любила тебя так сильно, что осталась со мной.
– Что?
Он качает головой.
– Твоя мама была женщиной… свободного духа.
– Ты знал, – ошеломленно шепчу я.
– Не все. Подробности мне были ни к чему. – Он раздраженно хмыкает, впервые выказывая недовольство. – Теперь понятно, почему он так жаждал заполучить эту чертову камеру. Если меня что и злит, так это то, каким образом ты обо всем узнала.
– Но… но… – Я сглатываю. Голова идет кругом. – Но ты так грустил.
Выражение его лица меняется.
– Я грустил. И грущу. Как бы она себя ни вела, она была моей женой. Твоей матерью. Я привык к ее долгим отлучкам, но мне тяжело принять то, что она больше никогда не вернется. Если ты меня понимаешь.
Понимаю.
– Как давно это продолжалось?
Папа пожимает плечами, и в этом его движении столько покорности.
– Не знаю. Возможно, всегда. Но я узнал об этом только несколько лет назад.
Мой разум не в состоянии этого постичь.
– Но… почему ты не ушел от нее?
Он нежно берет меня пальцами за подбородок и грустно улыбается.
– Потому что я любил тебя, а ты любила ее. Я не мог лишить тебя матери.
