– Тогда это не можете быть вы. Значит, брат. Или сестра?
– Не могу быть кем?
Он подпер свободной рукой подбородок, изобразив сосредоточенность.
– Элис Хантли была девчонкой что надо! – в конце концов воскликнул он, не спеша отвечать на мой вопрос. – Что-то с чем-то! Помню, как она пришла в «Уолдорф-Асторию» на вечеринку Арчера Дэрроу, где все должны были нарядиться в драгоценные металлы, в платье, расшитом золотом.
– Вы уверены, что говорите о моей матери? Наверное, вы имели в виду мою тетю Сесилию.
– Не помню никакой Сесилии. Кажется, это был двадцатый или двадцать первый.
Это не могла быть Сестрица – в двадцать первом она только родилась. Я с трудом представляла свою мать на бурных нью-йоркских вечеринках – да, она уезжала туда учиться в Барнардский колледж, но мне казалось, мама всю жизнь была такой же консервативной, благоразумной и изысканной, как и сейчас. Терпеть не могу Нью-Йорк, говорила она. Порядочным людям там делать нечего, говорила она.
– Я не прочь рассказать вам, потому что, уверен, вы и сами об этом знаете, – продолжил Пфендер, – в общем, после этого она испарилась. Говорят, вернулась в Даллас, когда влипла в неприятности.
– В неприятности?
– Ну, знаете, – он обвел рукой свой живот, – с ребенком. Непорочное зачатие, как это всегда бывает у незамужних женщин. Как я сказал, это, наверное, был ваш брат или сестра.
Кажется, после этого я открыла рот, чтобы что-то сказать, хотя не помню, что именно, потому что в тот самый момент появился Волк, как всегда загорелый и красивый, – по-видимому, уже успел встретиться со всеми, с кем хотел.
– Том Распутник! – крикнул он, идя к нам через галерею. – Вот ты где. Как тебе наш маленький дом вдали от дома? Хорошо? Отлично. Можно ненадолго украсть у тебя даму? Уверен, она успела рассказать тебе, что трудится в посольстве, – я только задам ей вопросик по поводу одной из картин. Для аудита. Обычная правительственная тягомотина.
Одной рукой он похлопал Тома Пфендера по спине, другую положил мне на плечо, притянул меня к себе и указал на выход.
Я безропотно следовала за Волком, пока он тащил меня к кабинетам. Не видела, что передо мной. Не слышала ни слова из того, что он говорил.
Сестрицей ее звали потому, что это было созвучно Сесилии. И ничего, что Тедди тоже так ее зовет, сказал однажды папа, ведь она так молода, что годится ей в сестры.
Интересно, знал ли он.
Знала ли Сестрица, когда еще способна была что-то знать. Знал ли кто-то, кроме матери, ее родителей и Хэла.
Моей матери, отправившей собственную дочь туда, где с ней будут обращаться как с беспомощной дурочкой, малым дитем – и даже хуже, – пожертвовавшей собственным ребенком, потому что Хэл баллотировался в сенат, а Сесилия влипла в неприятности. Она постоянно переживала о том, что я тоже влипну, хотя первой пала она сама.
Я ясно себе это представляла: моя мать, уверенная в себе и сногсшибательная в свои девятнадцать девушка, воображающая себя умной и искушенной, дает себе волю в Нью-Йорке; блистает в расшитом золотом платье на вечеринках, ужинах в «Ритце», находится все лето в Ист-Хэмптоне; весело проводит время в апартаментах писателей и художников в центре города, думая, что ничто не может встать у нее на пути.
Именно это чувство я и стремилась испытать, пока не испугалась. Такой жизни я хотела, пока Сестрицу не спрятали от мира и я не увидела, как опасно быть женщиной, у которой никого нет, и не решила довольствоваться комплектами из кардиганов и джемперов, работой в Фонде Хантли, ночами, тайно проводимыми с незнакомцами в грязных барах и гостиничных номерах, и наступающими после них неделями страха и вины.
Получалось, что в юности мама смотрела в будущее и видела то, что позже будет описывать мне Сестрица, неважно, правда это была или нет, – неделя на яхте принца, личная встреча с Пикассо, полет на воздушном шаре, сафари. Приключения, свобода и чувство собственной значимости.
Она поставила на это все, а потом забеременела, а дедуля тогда выдвигался на пост губернатора, и, если бы разразился скандал – любимая всеми наследница из Далласа уехала в Нью-Йорк и жила греховной жизнью, – это была бы катастрофа. Уверена, что ей угрожали деньгами. То же было с Сестрицей, то же было со мной.
А мы были декоративными собачками, породистыми, но хиленькими, не умеющими жить самостоятельно; бесполезные, но очаровательные и хорошо подстриженные; не способные прибрать за собой.
Так что мама отдала ребенка бабушке и притворилась, будто ничего и не было, понадеявшись, что десятилетие хаоса и расстояние между Далласом и Нью-Йорком помогут все скрыть.
А потом встретила папу, родила меня и стала жить дальше так, будто с самого начала была благонравной, сдержанной и контролирующей собственную жизнь – настолько, что позволяла себе возмущаться опрометчивыми поступками Сестрицы и в конце концов отдала ее врачам, которые, в сущности, ее и убили.
Я была глубоко погружена в размышления, но Волк выдернул меня оттуда – потряс за плечи, как только мы оказались у него в кабинете.
