– Ну, Тедди? Где она? Сейчас бросим негативы в мусорное ведро, подожжем и забудем уже об этом геморрое. Тебе наверняка захочется оставить один снимочек на память, – подмигнул он, – но, пожалуйста, не делай так.
Как он мог быть таким беспечным? Как мог так спокойно относиться ко всему и шутить? Мне хотелось закричать на него; хотелось ударить, чтобы он почувствовал.
Я вспомнила о диктофоне. Нужно было включить его до того, как Волк продолжит говорить о наших делах. Дэвид велел записать все и задать вопрос о деньгах.
Рассеянно схватившись за сумочку, я принялась копаться в ней, и она зазвенела. Я отыскала устройство; нащупала маленькую кнопку и нажала. Приподняла сумку, пытаясь поднести микрофон ближе к нашим лицам, но она была тяжелой, а я понятия не имела, что делаю, или по крайней мере никогда ничего подобного не проворачивала.
– Я выписала ему чек, – сказала я, стараясь не произносить слова слишком громко и медленно, чтобы не навлечь на себя подозрений. – А когда поступит твой перевод? Как бы Дэвид не заметил пропажи.
– Все путем, Тедди, два дня назад нужные люди позвонили в банк. Деньги должны прийти до выходных.
– Но откуда ты их списал? Ты уверен, что Лина не узнает?
Он рассмеялся.
– Лина! Пока ее кредитка в Баден-Бадене работает как надо, плевать она хотела, что там делается в банке. Говорю тебе, я отправил деньги.
– Но все-таки откуда? С какого счета?
– Зачем тебе… Что это ты там делаешь в своей сумке?
Я вытащила руку, уронив микрофон на дно. Он издал глухой стук, что меня выдало.
– Ничего, – ответила я.
Как будто кого-то когда-то удовлетворял этот ответ.
Волк потянул за сумку и даже в свои пятьдесят оказался гораздо сильнее меня. Он вырвал ее у меня из рук и вытряхнул все содержимое на стол, отодвигая в сторону пальцем каждый из обнаруженных предметов: мятные леденцы, невидимки, компактную пудру, несколько случайных монеток, помаду – все артефакты моей жизни. Беспомощная недотепа Тедди и ее бесполезный дорогой хлам.
Ну и, конечно, ту штуковину. Записывающее устройство с микрофоном.
– Что это, Тедди? – спросил он.
Я успела осторожно отойти от него и теперь стояла по другую сторону стола, у стены с волком и ружьем. Лучше было не приближаться. Волк больше не смеялся и не подмигивал. Он внушал страх.
– Не знаю, – сказала я.
– Не сочиняй, – сказал он.
Он надвигался на меня со словами:
– Кто дал это тебе, Тедди? На кого ты работаешь?
Я продолжала отступать, пока не ударилась спиной о стену. У меня перехватило дыхание. Волк оказался близко, слишком-слишком близко, сжал мои плечи, все громче и громче повторяя:
– Кто дал это тебе, Тедди? Кто ты такая?
Для своего возраста он был даже слишком силен, а потом вдруг сжал мне горло рукой.
– Не знаю, не знаю, – услышала я собственный голос. Я лепетала, а потом стала задыхаться и хрипеть, когда он усилил хватку.
– На кого ты работаешь?
Я посмотрела ему в глаза, надеясь, что там осталось что-то от кинозвезды, от общительного политика, хохотуна, ухлестывающего за женщинами в Риме и закатывающего превосходные вечеринки, но от ставленника американского правительства, человека, которого Дэвид с самого начала упорно называл дилетантом, ничего не осталось. На меня наступал другой человек, сделавший карьеру, бросая конкурентов на съедение волкам. Это был человек, способный причинить немалый ущерб. Настоящий ковбой; мужчина, не преданный никому.
– Не понимаю, о чем ты, – попыталась выдавить я, но становилось все труднее говорить, труднее дышать.
Волк сжимал шею все сильнее; я уже не слышала слов и впервые в жизни испытала его по-настоящему – животный страх, сидящий глубоко внутри, всегда напоминающий о себе, страх смерти.
И все происходило не в моем воображении, когда я представляла, что у меня остановится сердце или что меня отвезут домой и спрячут, отдадут на растерзание тем же хирургическим ножам, что резали Сестрицу, а по-настоящему, прямо сейчас, потому что я уже начинала это чувствовать. Чувствовать, будто он ломает маленькие тонкие косточки, на которых держится моя шея. Мне казалось, я чувствую, как они щелкают, похрустывают и вскоре сломаются, и тогда моя глотка разломится пополам, как хлопушка с конфетами, которую разламывают после рождественского ужина.
Глотка. Глотка волка на стене. Кроваво-красная пасть. Стена. А на стене, под волком…
Моя ладонь сжалась на маленькой рукояти пистолета Намбу и сорвала его с крючка, прежде чем я успела закончить мысль.
Я не знала, зачем мне пистолет, просто хотела, чтобы он у меня был. Только чтобы сравнять шансы, восстановить баланс сил между мной и Волком.
Я бы сказала: «У меня пистолет», а он бы отпустил меня, и я снова смогла бы дышать и думать и направила бы оружие на него, чтобы он дал мне уйти, а потом…
Не было необходимости заглядывать так далеко, мне просто нужен был воздух. Нужно было показать Волку, что я вооружена, чтобы он дал мне вздохнуть.
Я крепко сжимала пистолет в руке, пытаясь поднести его ближе к Волку, чтобы он увидел. В глазах плыли звездочки, танцевали пятна света, ослепляющие вспышки. Нужно было только чтобы он увидел. Тогда бы он понял.
