А вот с пистолетом сложнее. Дэвид не мог сказать, насколько правдива была легенда, но суть ее была ясна. «Волк любит держать врагов близко, – объяснил Дэвид. – Постоянно нам об этом говорит».
Так или иначе, стрелком Волк был достойным – опять же по словам Дэвида, который пару раз выезжал с ним поохотиться в Апеннинах в выходные. Он считал Волка слишком мягким, неженкой из Голливуда, киношным ковбоем. Ненастоящим мужиком. И тем не менее на охоте Волк был довольно метким напарником, да и Дэвид не мог не обхаживать начальника ради успехов в карьере.
Президент назначил Волка на пост в январе. Кто-то говорил, что это потому, что Волк был самым выдающимся американцем с итальянскими корнями в партии (он родился в Бруклине в восемнадцатом году под именем Венанцио Карузо, однако новое имя – Уоррен Кэри – лучше работало на узнаваемость), но другие, в том числе и Дэвид, считали, что некоторые авторитетные лица в партии просто пожелали до поры до времени придержать его. Избиратели страстно желали, чтобы Волк баллотировался после второго срока Никсона в семьдесят шестом. Им нравился его голливудский шарм, относительно молодой и привлекательный образ. Партийцам с горем пополам удалось привлечь достойных знаменитостей к прошлой кампании Никсона, и они уже боялись представить, что их ждет в семьдесят втором, поэтому киношный ковбой начал казаться очень неплохим кандидатом на эту роль.
Об этом я знала потому, что дядя Хэл не скрывал своего желания баллотироваться в том же семьдесят шестом и не стеснялся возмущаться тем, что его оппонентом может стать мужик, который когда-то зарабатывал на жизнь, расхаживая в гриме. Хэл разрабатывал план наступления на протяжении нескольких лет, потому что, сколько бы Дэвид ни говорил о шашках с русскими, Хэл играл в шахматы, и играл он против всех. Заявлял, что старается срубить как можно больше фигур на своем пути, еще задолго до того, как соперник осознает, что вступил в игру.
Хэл считал Волка обычным оппортунистом, которого не заботила политика партии: когда-то он был либералом, а потом, в пятидесятых, сделал себе имя на том, что начал обвинять других актеров в поддержке коммунизма. После этого его политическая карьера пошла в гору, как раз когда он больше не проходил на роль ковбоя по возрасту, но дядя Хэл сказал, что никогда не будет уважать того, кто перебегает из одного лагеря в другой. Даже если человек ошибался, а потом перешел на правильную сторону. Однако Хантли все равно спонсировали первые кампании Волка во всех городах, где ему удавалось добиться хоть каких-то успехов в таком безбожном штате, как Калифорния. «Калифорния, – говорил Хэл, – штат проблематичный».
Несмотря на дурные предчувствия касательно Волка, Дэвид все равно время от времени ездил с ним пострелять оленей и кабанов или кого-то еще, кто водится в горах Италии. Охота на кабанов в Апеннинах казалась мне чем-то средневековым: я представляла Дэвида с Волком как тех мужчин в шляпах с перьями, бархатных рубашках и позолоченных жилетах со знаменитой серии гобеленов «Охота на единорога». Представляла, как они тычут длинными копьями в упавшего на колени бледного единорога.
В школе я изучала изобразительное искусство. Те гобелены выставлены в музее Клойстерс на Манхэттене, но я так и не доехала до Нью-Йорка, чтобы увидеть их своими глазами. Мамы других девочек возили их туда на шопинг, но моя – никогда. «Порядочным людям в Нью-Йорке делать нечего», – говорила она, и на этом разговор заканчивался.
Папа с Хэлом пару раз брали меня на охоту, когда я была маленькой – «девочка из Техаса должна уметь пользоваться оружием», – так что в десять лет я уже училась стрелять на ранчо в Техас-Хилл, а когда мне исполнилось двенадцать, папа сказал, что я почти так же хороша, как он. Дети лучше обращаются с оружием, говорил он, потому что долго не раздумывают.
Но саму охоту я ненавидела и, хоть за все время не подстрелила никого крупнее белки, каждый раз так сильно плакала, что в конце концов они сдались. Мне становилось очень грустно, когда я смотрела на этих маленьких невесомых созданий с блестящими глазками, на то, как они внезапно падали на землю тяжелым грузом, а их внутренности выпадали на траву, как бобы из мешка. Еще меня пугали быстрые щелчки, когда ружья выстреливали одновременно, – совсем не похоже на стрельбу по мишеням, когда поражаешь цели одну за другой и тебя одобрительно похлопывают по спине.
У мамы была поваренная книга, доставшаяся ей от матери, а ей от ее матери, с рецептами старых техасских блюд, которые готовили из того, что было под рукой, и она попросила повариху испечь из моих жертв закрытый пирог с бельчатиной. И хотя еда прекрасно улеглась в желудках домочадцев, мне стало так дурно, что никто и никогда больше не заставлял меня стрелять белок или употреблять их в пищу.
– Если бы у тебя был брат, – сказал папа, – я бы велел ему не распускать нюни.
