Когда мы с Хэлом встретились на завтраке в ресторане «Мейфлауэр» тем утром, он был в хорошем расположении духа – снова ругался на Кеннеди. Как оказалось, чертов болван за закрытыми дверями обсуждал планы лично съездить в Берлин, поулыбаться лошадиными зубами, пожать руки, со всеми побрататься и попытаться приободрить население – как будто именно это, а не вооруженное вмешательство смогло бы решить все проблемы.
Я решила заменить свой обычный поджаренный тост с фаршированным яйцом на более плотный завтрак, поэтому заказала панкейки с беконом, и Хэл ненадолго прервал монолог о том, каких дел наворотил Кеннеди, чтобы пошутить, что, если я не буду держать себя в руках, стану размером с дом или домохозяйку.
Поэтому я не испытала больших угрызений совести, когда сообщила, что не смогу составить ему компанию на вечернем приеме – ужине с группой каких-то там сторонников, которые жертвовали деньги на его кампанию, – поскольку неважно себя чувствую. Хэл отметил, что для больного человека у меня отличный аппетит, а я ответила, что у меня разыгралась мигрень, с желудком это никак не связано, и тогда он сказал: «Ладно, медвежонок Тедди, поправляйся».
После я отправилась к себе в номер и до конца дня просидела там, притворяясь больной, что не составило большого труда, ведь прошлой ночью мне не удалось поспать столько, сколько хотелось бы. Я подремала и провела свободные часы, полежав в ванне, сделав укладку и макияж, и, убедившись, что Хэл ушел на прием, ускользнула из отеля по второй лестнице, не пользуясь лифтом, на встречу с Юджином.
Я не могла надеть то, в чем планировала прийти на ужин Хэла; то платье было недостаточно привлекательным для свидания с любовником. А ничего более соблазнительного у меня не было; кроме вчерашнего плиссированного платья Сестрицы, в которое я, поддавшись внезапному порыву, облачилась вчера вечером. Поэтому я снова надела его, и теперь понимаю, что, возможно, это стало одной из причин будущего недопонимания. В шубе по-прежнему было невыносимо, поэтому я надела бархатную вечернюю накидку с капюшоном, тоже доставшуюся мне от тети и тоже из бутика Madame Grès в Париже, а поверх нее – старое скучное шерстяное пальто.
Может, это и не совсем соответствовало образу дерзкой утонченной девушки, которой я стремилась быть, тайком убегая на свидание с русским любовником, но было вполне близко к нему. Я собиралась снять пальто, как только зайду в ресторан, чтобы Юджин увидел лишь бархат. Мы с ним должны были встретиться на месте – он не предложил за мной заехать, но это было к лучшему, ведь мне пришлось улизнуть из отеля, к тому же так он не составит впечатление о моем образе по застегнутому на все пуговицы строгому шерстяному пальто.
Мы встретились в ресторане «Левый берег» в Джорджтауне, весьма популярном заведении Вашингтона, правда, среди иной публики – по слухам, там любило бывать семейство Кеннеди, – поэтому можно было не беспокоиться о том, что я встречу Хэла или других своих знакомых. Кроме того, в ресторане были в основном молодые гости: прекрасные, со вкусом одетые женщины и их статные мужья, так что мы не рисковали выбиться из местного общества.
Мой кавалер ждал меня у входа, и, пока мы шли к сервированному белой льняной скатертью столику с красными бархатными диванчиками, я думала о том, что все, кто видит нас вместе, высокого золотоволосого Юджина и золотоволосую меня, должно быть, принимают нас за энергичную и влиятельную молодую пару, элегантную и гармоничную. Быть может, мы оставили детей с няней. А может, Юджин – какой-нибудь чиновник из Европы и наши дети учатся в частной школе имени Рошамбо с другими чадами дипломатов, а на лето мы отвозим их домой в Европу ради климата и культуры.
В то время я нечасто ходила на вторые свидания, поэтому общепринятые порядки были мне незнакомы. Однако я понимала, что разговор должен быть более глубоким и личным, чем первоначальные шутливые заигрывания, – по крайней мере, если двое были намерены развивать отношения. Юджин почти не задавал вопросов о моей жизни, но, когда я спросила его о семье, пока мы ждали коктейли, рассказал, что его отец был очень строг и многого ждал от сына. Мне показалось, что в этом мы похожи, и, когда я упомянула, что тоже всю жизнь ощущала на себе груз ожиданий, он понимающе кивнул, словно готов был выслушать мою историю. Не могу точно сказать, что еще я рассказывала ему о своей семье – хотя позже, поверьте, приложу все усилия, чтобы вспомнить, – но я точно не говорила о деньгах или власти, ведь это было бы пошло. Я описывала все в общих чертах, не вдаваясь в детали, но решила, что он поймет мои чувства; как мне казалось, мы с ним родственные души.
Что меня удивило, так это то, с каким озадаченным видом он читал меню и изучал сервировку стола, а когда я предложила сделать заказ за нас обоих, улыбнулся с облегчением и сказал: «Да, благодарю, в Берлине все было иначе».
