Поэтому позволила ему заплатить за меня – бесплатные вдовьи мартини закончились, когда у нас с Юджином завязалась беседа и бармен осознал, что я никого не оплакиваю, – и на отделанном деревянными панелями лифте мы поднялись в его номер.
Он нервничал и, когда мы только вошли, не прикасался ко мне, а вместо этого предложил осмотреть занятные вещи в номере: телеприемник, открывающийся из окна вид на городские памятники. Он принес из уборной крошечные куски мыла и шампуни и спросил, не хочу ли я забрать их себе, словно это были подношения, шикарные дорогие подарки, что показалось мне странным и милым, а потом наконец подошел ближе и поцеловал меня.
Я лежала в постели, укрытая одеялом без верхней простыни – позже Юджин объяснил, что убрал ее, поскольку не представлял, зачем она нужна, у него на родине никто такими не пользовался, и он лишь застревал и путался в ткани, – и мне казалось, что это не я. Вот мое тело, оно что-то делало и чувствовало, но я парила над ним, вне его. В какой-то момент я поймала себя на том, что не отрываю взгляда от окна, гляжу на яркую подсветку памятников на фоне ночного неба.
Когда все кончилось, я встала с постели, схватила брошенное на полу покрывало и прикрылась им, чтобы дойти до ванной. Сейчас ополоснусь, думала я, и оденусь, время было позднее, но я надеялась, что сумею поймать такси, и, возможно, водитель меня осудит, но ведь я больше никогда его не увижу. Все должно быть в порядке.
К тому же дядя Хэл наверняка еще не вернулся, так что, если приду в отель к завтраку, он даже не узнает, что меня не было.
Если уйду сейчас, то проснусь в своем номере в «Мейфлауэре» и при удачном раскладе не вспомню, как там оказалась или что вообще уходила, и тогда буду чувствовать себя нормально. Во всяком случае до того, как рассеется туман.
Я встала, завернулась в покрывало, но Юджин только засмеялся.
– Почему убегаешь? – спросил он.
Он потянулся ко мне и снова неловко обнял меня. Трижды поцеловал в затылок, громко, как целуют что-то маленькое и славное – щенка или котенка. Так нежно, что у меня заныло сердце.
И хотя мне было страшно и я знала, что попаду в неприятности, понимала, чего мне это может стоить – или думала, что понимаю, хотя на самом деле даже не догадывалась, – я осталась.
Я позволила ему обвить меня руками и убаюкивать, прижимая к груди, как будто он ребенок, укачивающий плюшевого медведя, позволила громко дышать мне в шею во сне и осталась. Глядела в окно на натриевые уличные фонари, золотые огоньки в синей тьме и в конце концов случайно уснула тоже.
Я проснулась первая, когда желтый свет раннего утра, проникнув через окно, начал постепенно расползаться по комнате, и его лучи под идеальными углами падали на голую кровать и на наши тела.
Знала, что нужно уходить, но не делала этого; я осталась, лежала, слушая его спокойное дыхание – прежде я никогда не проводила в постели с мужчиной всю ночь, но ожидала, что будет больше шума, – и ждала его пробуждения. Надеялась, что он снова прижмет меня к себе теплыми руками, поцелует в плечо, поиграет с моими волосами. Попросит не переживать, скажет, что рад тому, что я рядом.
Потом я снова погрузилась в сон. Хотя знала, что пора идти. А когда проснулась во второй раз, он по-прежнему спал, но перевернулся на другой бок, так что снова, тихо дыша, утыкался лицом в мою шею, в волосы, повторяя форму моего тела. Это было до невозможности интимно – два тела так близко друг к другу, как только возможно. И ничего – ни одежды, ни простыней – между нами.
А затем по тому, как изменилось его дыхание, я поняла, что он проснулся, и теплые ладони легли на мои бока и заскользили по телу.
– Доброе утро, – сказала я. Прошептала.
– Доброе, – пробормотал он мне в шею и развернул меня к себе.
Я ожидала снова увидеть его сверху на себе – даже ждала этого, – но он сел в кровати и не отводил от меня глаз.
– Хочу смотреть на тебя, – сказал он.
Но, очевидно, и трогать тоже, потому что он гладил мои лодыжки, потом голени, колени, двигаясь вверх и время от времени останавливаясь, чтобы спросить: «Что это?», указывая на веснушку или родинку.
Он сказал, что я совершенна; что никогда не встречал таких женщин, как я. И пока он поднимался поцелуями по телу, я радовалась, что он не видит всего того, что скрывается у меня внутри.
И я – глупенькая, бестолковая Тедди – начинала верить в то, что он прав. Что, возможно, то, что у меня внутри, все же соответствовало тому, что снаружи. Что я прекрасна – и ничего больше.
Поэтому, когда позже, пока я одевалась и собиралась уходить, он спросил, увидимся ли мы снова, может быть, поужинаем вечером, я согласилась. Учитывая все обстоятельства, лучше бы я этого не делала – что угодно, только не это, – но тогда я сказала «да».
