Я увидела, как он входит в зал. Как проходит мимо, а потом садится за один из обитых бархатом барных стульев через несколько мест от меня. Он казался нервным, нерешительным, и это привлекло меня. Он как будто сомневался, стоит ли ему здесь быть, – так же, как и я. Я давно свыклась с недалекими мужчинами, переступающими порог с важным видом, сидящими с широко расставленными ногами, поглощающими весь воздух там, куда бы ни заявились.
Он ничего мне не сказал, но, когда ехидный бармен подошел принять заказ, неловко помял в руках карточку с меню и пробормотал что-то.
– Виски, – наконец выдавил он, а когда бармен спросил, какой именно, снова стушевался, но все-таки ответил: – Любой.
Плохой ответ – у всех, кто сюда приходил, имелись предпочтения. Он выдавал в нем чужака – если не брать во внимание акцент, который я не могла точно определить, но полагала, что мужчина приехал из Европы. Возможно, немец или поляк.
Он открыл пачку сигарет, надпись на которой я не узнала и даже не смогла прочесть, и вытащил одну. С его большими неуклюжими пальцами это требовало определенной ловкости, и мужчина немного придавил сигарету, измяв бумагу. Кожа его рук выглядела мягкой и гладкой. Он вряд ли занимался физической работой. Вместо зажигалки он достал коробок спичек, прикурил и затянулся глубоко, как в конце тяжелого дня. Он вроде бы не дрожал, но мне показалось, что от него исходят какие-то вибрации, как от утомленного или напуганного животного.
Я думала, что он что-нибудь скажет – мужчина продолжал поглядывать на меня, – но он молча опустошил сперва один, потом второй стакан. Я уже допила оба коктейля, которые собиралась позволить себе сегодня, и понимала, что пора возвращаться в отель, но никак не могла отыскать в сумке кошелек, привлечь внимание бармена, чтобы расплатиться и уйти, тоже не получалось, но мне этого и не хотелось. Я решила, что готова просидеть в этом баре до самого закрытия, выжидая.
В конце концов, после того как я перешла на классический «Олд фешен» и бармен снова принялся похотливо ухмыляться, вероятно, решив, что я все-таки не слишком похожа на вдову, мужчина через два места от меня заговорил.
– Вы кого-то ожидаете?
Произнеся эти слова, он нахмурился, словно засомневался, что задал правильный вопрос. Бармен спрашивал меня о том же, но теперь в эти слова словно был вложен иной смысл.
– Нет, – ответила я, – просто убиваю время.
– Убиваете время, – повторил он и улыбнулся. – Мне нравится.
У меня по-прежнему не получалось определить его акцент, порой звучащий как немецкий, а иногда с элементами британского английского, поэтому я не выдержала и спросила, откуда он родом, и мужчина ответил, что из России, но произнес название как «Ро-ша». «Мос-ко», – сказал он, что показалось мне забавным, ведь я всегда считала, что это слово читается так же, как и пишется: «Мос-коу».
Я знала, что русские наши враги, но рассудила, что, раз он здесь, в этом баре, в этой стране, значит, он не опасен – и вообразила трагическую, романтическую историю, как у бежавшего артиста Нуреева, которого высмеял дядя. Но едва ли незнакомец захотел бы говорить на эту тему, да и спрашивать было бы невежливо, поэтому я промолчала.
Он сел рядом со мной, и я поняла, что мне не показалось: в нем действительно присутствовало некое оживление, пыл, как у скрывающегося животного, как у оленя за секунду до того, как он сорвется с места, или белки, когда она слышит щелчок охотничьего ружья. Мы чокнулись бокалами и заговорили об обычных вещах, которые обсуждают люди, только познакомившись, люди, которым не суждено узнать друг друга ближе; я пожаловалась на холод в Вашингтоне, и Юджин рассмеялся – он представился Юджином, точнее, сперва произнес другое имя, но потом сказал, что будет проще, если я буду звать его Юджином, – и ответил, что если мне холодно здесь, то в Москву ехать точно не стоит.
– Не вопрос, – ответила я, – об этом можете не переживать, – и он рассмеялся.
И все продолжилось в том же духе: заигрывания, шутки. Я чувствовала себя красивой, интересной, желанной, и он, судя по всему, тоже – неуверенность, с которой он вошел в бар, его мнимая дрожь таяли и меркли с каждым выпитым стаканом, с каждым раскатом смеха, и вскоре он дотронулся сначала до моего предплечья, потом колена. Это были мимолетные прикосновения в ходе разговора – ничего конкретного, ничего, что я могла бы принять за нечто значимое.
Но вскоре его ладонь тяжело легла мне на бедро и больше не двигалась с места. А он смотрел на меня, внимательно изучал чарующим взглядом своих звериных карих глаз, а потом спросил, не хочу ли я пойти с ним в номер, и я ответила «нет», и тогда он рассказал мне, как можно поймать человека на лжи, ведь, отказав ему, я отвела взгляд, и так он понял, что я неискренна.
Он оказался прав.
Этого было достаточно; я чувствовала, как – вот так просто – поддаюсь. Мне хотелось прикоснуться пальцами к его коже. Я желала, чтобы его рот, так робко и неуверенно изрекающий слова в начале вечера, прижался к моим губам. Мечтала запустить пальцы в его золотистые волосы.
