Юджин пояснил, что ездил в Берлин по работе перед тем, как отправиться в Вашингтон, а когда я спросила о его профессии – прошлой ночью мы почему-то не коснулись этой темы, – ответил, что занимается вопросами культуры. По-видимому, я оказалась права и он действительно был высланным из России артистом с трагической судьбой, и я лишь больше утвердилась в своем намерении помочь ему, заказав безупречный ужин.
Сперва два бокала шампанского. Брют для него, розовое для меня. Фужеры из резного хрусталя и пузырьки-жемчужинки, в танце устремляющиеся к поверхности великолепного напитка. Цвет румянца. Цвет губ.
Потом бутылка белого вина на двоих к первым блюдам. К гребешкам, нарезанным так тонко, что они казались прозрачными, к улиткам в чесночном масле, крошечным слоеным пирожкам с сыром и одному на двоих небольшому кальмару, фаршированному зеленью и хлебной крошкой.
Всего этого мне хватило, чтобы наесться, но я хотела показать Юджину, каким чудесным может быть ужин со мной, – раскрыть ему целую гамму вкусов. Да и сама я впервые оказалась в таком хорошем ресторане с человеком, который не следил за тем, сколько я ем. Юджин не рассказал бы маме, Хэлу, кузине Марше или кому-либо еще из моих знакомых, что я ела как слон. Никому не стал бы докладывать о моем поведении.
По крайней мере, я так думала.
Поэтому мы продолжили пить и есть, заказав еще несколько блюд и бутылку бургундского вина. Я съела fricassée de poulet à la savoyarde[10] в нежнейшем сливочном соусе и попробовала coq au vin[11], который заказала для Юджина. Гратен с сыром грюйер и мускатным орехом, стручковая фасоль с томатами и миндалем и не заканчивающийся теплый мягкий хлеб c подсоленным сливочным маслом.
Я беседовала с Юджином, почти не прерываясь, мягко, как говорят с напуганным животным. Он почти не задавал вопросов, но меня это не задевало. Я была более чем рада заболтать его, поделиться чувствами, которые сидели глубоко внутри, вещами, которые, как я думала, он сможет понять. Об искусстве, о периодическом чувстве одиночества, когда кажется, что ты одна во всем мире. Я расспрашивала его о Берлине – Россию не упоминала, будучи уверенной, что это сильно его расстроит. Сказала, что хотела бы когда-нибудь посетить Берлин, а потом рассмеялась, вспомнив слова Хэла этим утром – что Кеннеди с его-то шевелюрой поедет туда подбодрить бедных разведенных по разные стороны берлинцев. Юджин тоже посмеялся, когда я пересказала ему услышанное, впрочем, я не упомянула о том, что шутка принадлежала дяде Хэлу. После нее Юджин немного оживился.
Однако в целом он говорил мало, впитывал все, что я ему рассказывала, и это было непривычно и приятно. В нашем ужине не было ничего напускного, осознала я. Он вел себя не как остальные мужчины, с которыми я ходила на свидания; никакого «смотри, что я тебе даю» – как кот тащит домой мертвую мышь и кладет у порога, ожидая, что ему почешут шейку.
На самом деле, заметив, что он не позерствует, я немного запереживала. Если во всем этом не было смысла – ни притворства, ни ожиданий, – то, может, это и не было свиданием вообще. Он ведь не «привел» меня сюда. Я пришла сама. Возможно, он просто был одинок и хотел с кем-нибудь поговорить. А что мне было известно о советских женщинах? Слышала, что их принуждают работать на заводах и в полях наравне с мужчинами. Вдруг они и в ресторане платили за себя сами?
Я сидела, обливаясь потом, и старалась поддерживать беседу, мысленно подсчитывая, сколько стоили блюда, которые я заказала. У меня не было кредитки и уж точно не хватило бы наличных. А у Хэла не было здесь счета, а даже если бы и был, едва ли я смогла бы им воспользоваться. Уж точно не на свидании с русским беженцем. Попроситься зайти позже, предложить помыть посуду? Отлучиться в уборную и просто уйти?
Когда нам принесли счет и Юджин оплатил его, даже не взглянув на сумму, выложив на стол слишком много налички, так много, что официант явно был не рад идти за сдачей, я испытала такое облегчение и благодарность, что, естественно, была готова снова поехать к нему в отель, хоть и понимала, что целью свидания было просто познакомиться поближе. В любом случае в тот момент было уже поздно изображать недотрогу.
Когда мы выходили из «Левого берега», он придержал мне дверь – и так делали все, каждый мужчина, которого я встречала, но в этот раз все ощущалось иначе. Они придерживали двери всем женщинам, как само собой разумеющееся, потому что хотели быть вежливыми, но Юджин открыл ее именно мне, потому что я была ему небезразлична. Потому что – и я чувствовала это – он понимал меня и хотел обо мне заботиться.
И когда мы приехали в «Хей-Адамс» и поднялись в его номер, я не испытала такой отстраненности, как вчера. Я была не с чужим мне человеком, а с тем, кто мне нравился и кого я даже могла бы полюбить.
– Тебе нравится? – спросил он, покрывая поцелуями мою шею, пока мы двигались в унисон. – Тебе хорошо?
