Трава была влажной, может, от вечерней росы, а может, от разбрызгивателей, и я чувствовала грязь ступнями, кажется, даже слышала кваканье лягушек, а может, это монотонно стрекотали цикады – их было едва слышно за звоном фужеров, смехом, пением и робким дребезжанием гитарных струн.
Помню, как мы петляли между группками людей, разбросанными по всей территории виллы Таверна, пробираясь к бассейну, через каждые пару шагов останавливались поздороваться с людьми, с которыми, по словам Волка, я должна была, просто обязана была познакомиться, и мне периодически казалось, что я вижу в толпе кого-то знакомого – смеющиеся ярко-красные губы, запрокинутая голова с блестящими темно-каштановыми завитками, – но, конечно, точно сказать не могу. Зато могу рассказать о людях, с которыми действительно познакомилась в тот вечер, о принцессах, графах, сэрах и кинозвездах, поскольку виделась со многими из них на следующих приемах и все без исключения отмечали, как очаровательна я была той ночью, как мила и жизнерадостна.
Еще бы они так не сказали, считал Дэвид. Просто не хотели показаться грубыми, а потому не признавали, что я вела себя как дура.
Не помню, встретилась ли я с Ага-ханом. Не знаю даже, был ли он еще на вечеринке. Не помню, знакомилась ли с его аристократичной красавицей-невестой. Сомневаюсь, что она была так же пьяна, как я.
Все время, что я жила в Риме, до меня доходили разговоры о знаменитых безбашенных вечеринках Волка. Поговаривали, что люди плавали в бассейне нагишом, когда более консервативные гости расходились по домам. Но в ту ночь, клянусь, я лишь зашла в воду по щиколотку. Зашла по щиколотку и немного расстегнула платье, чуть-чуть, сзади, потому что оно стало слишком тесным после всего выпитого мной шампанского. Или выхлебанного, как выразился Дэвид. Больше я не раздевалась; я не помню многого, но в этом уверена точно.
Тот голубой бассейн и лампочки по периметру – последнее, что я помню. Ноги в прохладной воде, ее чудесный цвет, легкая зыбь и то, как добры были ко мне все гости; как все стояли у бассейна, играла итальянская гитара, звучал смех и сверкали улыбки. В Риме все были так добры, так дружелюбны. Едва ли кто-то мог себе представить, что случится дальше.
– И если вы когда-нибудь услышите другую версию событий, если кто-то вам скажет, что той ночью я плавала у посла в бассейне обнаженной прямо на глазах у почетных гостей и так далее и тому подобное, знайте, что это наглая ложь, – говорю я.
– Это не… Никто не говорит… – начинает Арчи, а потом Реджи перебивает его, почти переходя на крик.
– Миссис Шепард! Все, довольно. Если вы нам все не расскажете, мы сделаем вашу…
Артур Хильдебранд смотрит на него с упреком, и впервые за долгое время я благодарна за то, что дядя Хэл – настоящая акула политики. Наверняка он единственная причина, по которой меня совсем еще не прижали к стенке. Боятся, что с высоты своего поста в Комитете по международным отношениям он может воспротивиться такому неподобающему обращению с племянницей.
На самом деле ничего подобного; скорее всего, при нынешнем положении дел Хэл, напротив, поддержал бы подобные методы, но об этом они узнают лишь минимум через несколько часов, когда смогут с ним связаться.
– Не знаю, видела ли я еще в ту ночь Евгения Ларина, – говорю я, – если вас это интересует. Или других русских. И не помню, обсуждала ли его с кем-то из новых знакомых. Полагаю, об этом вы собирались меня спросить?
Реджи, кажется, потерял дар речи. Не сказала бы, что он побагровел от злости – все же для подобной реакции он слишком компетентен. Но ему явно нехорошо.
Артур Хильдебранд молчит. Мне не слишком нравится тишина.
– М-м-м, – произношу я и гляжу на ногти. Слышу, как Арчи вздыхает, вероятно, от раздражения. Такой звук вполне мог бы издать мой муж.
– Ну что? – говорю я, покусывая кутикулы. На левом мизинце акриловое покрытие немного отходит, и я подцепляю его ногтем другой руки и начинаю отколупывать.
– Что? – откликается Реджи.
– Я рассказала, как познакомилась с Волком. Что еще вы хотите знать?
Арчи снова вздыхает и спрашивает:
– Как часто с тех пор вы бывали в резиденции посла? Или в самом посольстве?
– О, тысячу раз, – отвечаю я.
– Расскажите, – говорит Арчи и ободряюще улыбается.
Мне не нужно обладать опытом Юджина – Евгения – в разоблачении лжецов, чтобы понять, что улыбка фальшивая.
Когда я проснулась, голова раскалывалась от боли, Дэвид гладил меня по плечу. Теплая рука, шелест простыней.
Я не помнила, где была прошлым вечером, и, даже когда сообразила, так и не вспомнила, как мы добирались до дома. Как заснула, я тоже не помнила, но резко открыла глаза, а он был рядом, гладил меня.
