Я искренне хотела стать ею – женщиной, которой он мог бы доверять, которую бы любил; подругой и спутницей жизни. Фантазировала о том, какая она – жена Дэвида. Женщина, которой я ненадолго стала в наш медовый месяц, просыпалась посмотреть на рассвет и была довольна каждым мгновением, магией каждого дня, прогулкой с мужем по узенькой мостовой, пузатыми лимонами на деревьях, теплым солнцем и чувством, что мир поспел для нее. Казалось, мир – это щедрое гостеприимное место, а не ловушка и не поле боя.
Поэтому тогда, на кухне, в скромной одежде и с чистыми блестящими волосами, я поклялась стать лучше. И немножко поплакала, чего, я уверена, от меня ждали, а потом мы обнялись, он поцеловал меня, но не в губы, а в лоб, и в по-прежнему влажной белой рубашке ушел на работу.
А потом, расхаживая взад-вперед по кухне и пытаясь придумать, как измениться к лучшему, я поняла, что никогда не смогу стать такой женщиной. И стала фантазировать о побеге: как выбегаю из дома, сажусь в такси или ловлю попутку, и незнакомец везет меня вдоль всего побережья, на Капри или в один из городков, мимо которых лежит путь к острову – может, даже в тот самый с картины, если бы я только знала, где он находится, – и как я живу в небольшой квартирке, как себе и представляла…
Пока я с головой была погружена в мечты, зазвонил телефон, и я тут же, не дожидаясь второго гудка, сняла трубку – Лина Монтгомери приглашала меня на обед.
– Как вы себя чувствуете, дорогая? – спросила она и рассмеялась, когда я ответила:
– Да ничего.
– Просто «ничего»? Приходите на обед, выпейте бокальчик вина, мы быстренько приведем вас в чувство. Дорогая, как вы нас вчера повеселили; все только об этом и говорят!
По моему опыту, нет ничего хорошего в том, что все о тебе говорят, даже если говорят приятные вещи.
Но чем еще заняться, я не знала, а оставаться в квартире одной не хотелось – Тереза уже ушла, к тому же я все равно не посмела бы отказать жене посла, так что я снова отправилась на виллу Таверна, в этот раз на такси, поскольку Дэвид меня отвезти не мог, а добираться пешком не было времени.
Днем вилла была еще прекраснее – нежно-персиковые стены главного здания, залитые лучами ясного летнего солнца, казались еще более притягательными. Прошлым вечером я так нервничала, ковыляя по длинной подъездной дорожке под руку с разгневанным мужем, что не успела оценить всю эту красоту: навес из плюща над входом, тонкие, как папиросная бумага, ярко-розовые и цвета фуксии бутоны бугенвиллеи, расползающейся по фасаду. Фигурно подстриженные самшиты в каменных вазонах, расставленных у коринфских колонн портика, и спускающиеся по бокам вистерии. Как и с большинством других примечательных вещей в Риме, невозможно было сказать, сколько лет этим вазонам и колоннам – двадцать или две тысячи.
Мужчина во фраке и с белыми перчатками – полагаю, это был дворецкий – открыл дверь и, цокая каблуками начищенных туфель по расписной плитке, провел меня через прихожую в сад за домом, где я сидела под звездами всего несколько часов назад. А потом, если верить Дэвиду, сняла обувь и, едва держась на ногах, бродила по лужайкам, танцевала и выставляла себя на посмешище. Лицо вспыхнуло от стыда, но я быстро успокоилась – в конце концов, ведь Лина сказала, что со мной было весело?
Не осталось ни следа от вчерашних длинных столов со строгой сервировкой, десятков позолоченных стульев Chiavari, посуды из стерлингового серебра и хрусталя. На лужайке ни единого окурка или мятой салфетки; похоже, в доме имелась целая невидимая армия слуг.
Лина сидела за маленьким круглым столиком на четверых, покрытым простой льняной скатертью с рисунком и сервированным всего на две персоны. Она встала поздороваться, и я увидела, что на ней длинное белое полупрозрачное платье с запахом, волосы гладко причесаны в пучок, в ушах золотые серьги-кисточки. Она выглядела утонченно, но расслабленно, воплощение калифорнийской непринужденности, по крайней мере, если верить тому, что я видела в журналах и кино, и я почувствовала себя ребенком в своем платье в «гусиную лапку» и нелепом кардигане, уже немного попахивающим козленком после дождя.
– Benvenuta![13] – воскликнула Лина, когда я подошла ближе. Она чмокнула меня в обе щеки, как накануне во время знакомства, и пригласила сесть.
– Уоррен просит его извинить, – начала она, как только я опустилась на стул, – но утром в выходные он любит ездить в посольство, чтобы побыть одному. В посольстве никого нет, и он может, как он выражается, «хорошенько пораскинуть мозгами».
Произнося эти слова, она рассмеялась и изобразила пальцами кавычки.
Я заметила на указательном пальце ее правой руки огромный желтый бриллиант и задумалась, настоящий ли он. А потом опомнилась: ну конечно настоящий. Я была единственной богатой женщиной в своем окружении, не смевшей позволить себе что-то дороже горного хрусталя.
Еще я отметила, что ногти у Лины длинные, как и мои, только нежного пыльно-розового цвета. Маме она не понравилась бы, подумала я.
