– На твоем месте я бы поскорее занялась гардеробом. Приобрела пару красивых вечерних платьев, белый теннисный комплект и даже что-нибудь для верховой езды. Уверена, тебе начнет поступать много приглашений. Ну и, конечно же, Уоррен был просто очарован тобой.
Я не очень понимала, что она хочет этим сказать.
После обеда Лина пригласила меня прогуляться по саду – хотела показать мне римские статуи и реплики эпохи Возрождения.
Мы шли по гравийной дорожке, и я наслаждалась римским солнцем, греющим мне плечи (мокрый кардиган, пахнущий скотным двором, я давно оставила на стуле, ведь здесь нет зорких глаз Дэвида). Вокруг были ухоженные деревья и лужайки, классические статуи, подобные тем, что я видела на фотографиях, птицы щебетали в ветвях прекрасных кипарисов, повсюду цвели розы, бархатцы и мирабилисы, и я чувствовала, что наконец расслабляюсь и дышу.
И погрузившись в это неописуемое великолепие, я нашла в себе смелость задать Лине вопрос, который крутился у меня на языке с момента нашего знакомства.
Каково это – быть такой красивой? Безупречной в глазах окружающих, запечатленной на фотографиях и в кинолентах на вершине своего величия. Когда люди со всего мира видят тебя, твой безукоризненный образ на страницах журналов. Видят тебя и думают: «Какая идеальная женщина».
В ответ Лина громко рассмеялась, и на мгновение я решила, что она смеется надо мной и моим глупым вопросом, но потом она сказала:
– Ой, не хотелось бы думать, что это была вершина моего величия. Да и не все мои фотографии были так уж хороши, особенно в ранние годы… Но это уже другой разговор. Я лишь хотела сказать, и ты должна запомнить мои слова…
Лина склонила голову, чтобы встретиться со мной взглядом (она была выше меня, приспустила на кончик идеального носа темные очки формы «стрекоза» с фиолетовым отливом – шикарная современная модель), чтобы я видела ее потрясающие серые глаза, как с киноэкрана, и продолжила:
– Все это ложь, и, если люди когда-нибудь узнают правду, они тебя возненавидят.
Я трепетала от волнения, когда она говорила вот так, раскрывала мне такой важный секрет, – так говорила со мной Сестрица. Как будто мы равны, объединены чем-то и можем довериться друг другу, пусть она и была гораздо старше и мудрее меня.
Но я не совсем поняла, что имела в виду Лина, и, ободренная тем, что меня приняли в сестринство, о существовании которого я не знала, призналась ей, что не понимаю.
– Они хотят, чтобы ты была женщиной с фотографии, – объяснила Лина, и в голосе ее звучала грусть, однако она улыбалась. – Когда ты красива, когда еще молода. Все хотят, чтобы ты была идеальной картинкой, никому не интересна живая дышащая женщина, что скрывается за ней.
– Ох, – ответила я.
Я не была готова к тому, как изъясняются эти калифорнийцы. Эти звезды. Никто из моего окружения не заговорил бы о подобном столь открыто.
– Твоя мать должна была рассказать тебе об этом, – сказала она, теперь уже хмурясь. – Ты так прелестна. Тебе никогда не предлагали стать моделью?
– Нет, – ответила я и почти не солгала.
Однако в юности я мечтала стать такой безупречной и неподвижной, вечно существовать в черно-белом цвете – никакой красноты на коже, выступающих вен, веснушек или лишних килограммов – с единственной целью: быть предметом внимания и обожания. Чтобы профессиональные фотографии, где я запечатлена в мгновение совершенства, висели на «стене почета».
Так мы называли увешанную портретами стену в парадной гостиной в доме на Беверли-драйв, в которой принимали гостей, праздновали День благодарения и Рождество. Целая галерея семейства Хантли: старые ферротипии наших первых предков, прибывших в Республику Техас, детские портреты мамы и дяди Хэла, написанные маслом, – тогда их уже никто не заказывал, но дедуля намеревался донести определенную мысль, и у него получилось. Только посмотрите на маленьких наследников. Полюбуйтесь династией Хантли.
Когда дедушка заказывал портреты, Сестрица еще не родилась. Она стала «поздним чудом», как выражалась бабушка, на что Сестрица всегда отвечала, что чудо как раз в том, что она избежала участи увидеть на стене почета свой жуткий детский портрет.
На этой стене также присутствовали: свадебная фотография моей матери, портрет Сестрицы, написанный известным парижским художником еще до войны. А также ее портрет дебютантки, но его сняли и убрали куда-то на чердак либо отвезли на Беверли-драйв, или на ранчо недалеко от Фредериксберга, или, если они намерены были как следует его упрятать, на ранчо под Алпайном. Портрет известного художника тоже хотели снять, но он был слишком ценным, настоящим предметом искусства.
Здесь висел и мой портрет дебютантки, но я не питала к нему большой любви и, когда мы распаковывали подарки на Рождество или склоняли головы в молитве в День благодарения, старалась не встречаться взглядом с юной версией себя в белом платье и жемчужном ожерелье.
