Но этого не случилось. Он так и не пришел домой после долгого рабочего дня и не бросился на меня с порога с обвинениями, не вернулся раньше обычного, чтобы выпытать всю правду, никакая из тех уродливых сцен, от которых, как мне казалось, меня отделяли всего минуты, часы и дни, не воплотилась в жизнь. Как только в моих руках оказался пропуск сотрудницы посольства, я решила, что меня проверили и очистили от грехов, что, может быть, все, что я когда-либо делала, числилось в моем досье, просто никому не было до этого дела или, что более вероятно, никто не потрудился раскопать правду: кто я на самом деле, с какими людьми водилась.
Вообще, чем ближе я становилась к посольству, Волку и его окружению, тем более защищенно себя чувствовала. И тем меньше верила, что кто-нибудь узнает мои секреты, – а если кто и узнает, я надеялась, что влияния моих друзей из высших кругов хватит, чтобы спасти меня. Я стала чувствовать себя неприкасаемой. Ведь если моя биография достаточно чиста для работы в американском посольстве в Риме, значит, ничего ужасного я не натворила?
У меня никогда не получалось предугадывать, какие из проблем, которые я откладываю в долгий ящик, дадут о себе знать в будущем. Я не была готова к тому, что, как только потяну за ручку, одна из них выпрыгнет на меня, как клоун на пружине, хоть и прятала их туда собственноручно.
Перед первым рабочим днем в посольстве я почти не спала. Боялась, что не услышу будильник и будить меня придется Дэвиду – и тогда он обязательно скажет что-нибудь в духе: «Похоже, тебя не так уж сильно интересует эта работа» или «Если рассчитываешь чего-то добиться в этом деле, надо отнестись к нему серьезнее». Он уже успел прочитать мне нотацию о том, что я не должна его позорить. Говорил почти то же, что после вечеринки на вилле, но другими словами: в посольстве его работа, карьера, работодатель (хотя сам раздражался, когда я называла Волка его начальником: «Я работаю в дипломатической службе, Тедди, – говорил он, – а не на конкретного человека или партию»), и мои
Честно говоря, меня не беспокоило, что я могу его опозорить. Меня беспокоило, что шесть лет назад я предала свою страну и вот-вот могла попасться, хотя, как я уже сказала, стоило мне получить пропуск, я стала думать, что все-таки сумела всех провести.
Но все равно переживала, поэтому всю ночь лежала почти неподвижно, чтобы не разбудить Дэвида, и размышляла, не была ли эта вакансия, приглашение в посольство и все остальное частью изощренного плана – загнать меня в ловушку и заставить сознаться в содеянном. Часами прокручивала эти мысли, снова и снова, и ни к чему не пришла, и в конце концов поступила так, как всегда поступала в подобных случаях, – бросила все силы на то, чтобы выставить себя в лучшем свете. У них будет меньше желания меня арестовать, рассудила я, если я буду выглядеть соответствующе – как гениальная хранительница предметов искусства. А если кто-нибудь схватит меня и затащит в темную комнату для допросов – и тогда я сразу во всем сознаюсь, – то, может, со мной будут обращаться деликатнее, раз я буду выглядеть как человек, требующий бережного отношения.
Накануне вечером я несколько часов методом проб и ошибок подбирала наилучший образ и пропустила обед и ужин, ограничившись лишь эспрессо без капельки молока, чтобы выглядеть стройнее и не втягивать живот. В конце концов я остановилась на костюме Сестрицы от Schiaparelli, который нашла среди ее вещей на Беверли-драйв после того, как она перестала приезжать каждый год. Он был потрясающе сшит: элегантная дымчатая юбка и пиджак из легкой шерстяной ткани, с широкими плечами и прилегающий в талии, как на моделях тридцатых–сороковых годов. Тепловат для июня, но я знала, что в нем буду смелее. То, как я выглядела в этом пиджаке с подплечниками, вселяло в меня уверенность в собственных силах.
Когда утренний свет стал проcачиваться под жалюзи, выливаться за их края и наполнять комнату, я оставила Дэвида сопеть и похрапывать в постели и пошла собираться. Тихо искупалась, чтобы не разбудить его. Я заранее вымыла и высушила голову вечером, поэтому оставалось лишь собрать волосы во что-то более аккуратное, чем я носила обычно, – в нечто похожее на субботний пучок Лины. Я облачилась в шелковую комбинацию и приступила к макияжу – выбрала более светлые тени, чем обычно, тоже как у Лины. После чего надела костюм, туфли на невысоком каблуке, как подобает, – и была готова отправиться в бой. Теперь я выглядела как женщина, с которой следует считаться.
Я уже потягивала эспрессо и читала газету Дэвида, когда он проснулся и пошел меня искать, и, хоть и чувствовала я себя немного уставшей и слабой, все мои усилия были вознаграждены искренней улыбкой на его лице.
– Только погляди на себя, Тедди! – сказал он. – Ты прямо леди-адвокат, не иначе.
Я восприняла это как одобрение.
Он поцеловал меня в висок и налил себе кофе, съел приготовленный мной тост, надел свой обычный костюм. Затем мы поехали на работу.
