На закате заиграл оркестр Армандо Дзингоне, но Дэвид ненавидел танцы, поэтому до конца вечера мы сидели за столиком и обсуждали возможные сценарии нашего будущего – что, если его переведут в Париж? Или Гонконг? Если у нас родятся мальчик и девочка, как мы их назовем? Собаку какой породы мы возьмем, когда наконец переедем обратно в Штаты и купим дом с внутренним двориком? И хотя мы не потанцевали, Дэвид все же взял меня за руку, и в то мгновение этого было достаточно. Это было все, чего я хотела, и оно свершилось. Я наслаждалась временем, проводимым с мужем вне дома. Приятным ужином в Риме на террасе старого замка. Впитывала все, что меня окружало, вдыхала и оставляла себе. Такую жизнь я готова была прожить.
В тот вечер по пути домой в машине я протянула руку и положила ее на колено Дэвида. Он встретился со мной взглядом и улыбнулся. Я хотела показать, что нуждаюсь в нем, хочу, чтобы он был со мной рядом, что готова сделать что угодно, чтобы сохранить наш союз. Он не знал, что значил мой жест и улыбка, но знала я.
Вернувшись домой, я отправилась в ванную проверить прическу и макияж и немного освежить образ. В то лето в Риме даже ночью было так жарко, что к концу вечера приходилось заново приводить волосы и лицо в порядок. Ведь я не хотела, чтобы он заканчивался, – я хотела сидеть с Дэвидом в гостиной, он со стаканом бурбона, а я с чашкой чая, к примеру, и говорить о будущем и чувствовать себя по уши влюбленными.
Когда я вышла в гостиную, Дэвид стоял у двери с чемоданом.
– Отправляюсь ночным поездом в Милан, – сказал он, – но вернусь перед твоим днем рождения. Иди, поцелуй меня.
Такой была обратная сторона. Несколько дней, а иногда неделю, я могла придерживаться стиля жизни аккуратной и безупречной Тедди, следить за питанием и превосходно выполнять свою работу, и Дэвид был доволен, очень гордился мной и водил в рестораны или поглазеть на витрины бутиков на виа Кондотти – хоть и бледнел при виде цены на восхитительное двойное ожерелье из жемчуга от Bulgari, которое мне так не терпелось забрать домой, – называл молодчинкой и говорил о нашей будущей семье, но потом уезжал в Милан, Неаполь или еще дальше, а я слушала музыку, старые пластинки Дэвида с джазом, лежа на ковре в гостиной и уставившись в потолок.
Это тоже были хорошие дни, до тех пор пока я не спускалась с небес на землю с таким чувством стыда, что перетаскивала себя с ковра на кровать и лежала так до самого приезда Дэвида, – перед этим заметала всю пыль под ковер и успевала спрятать грязные вещи, с которыми позже разберется Тереза, и тогда представление разыгрывалось заново.
Но в целом до конца июня и первые несколько дней июля мы, Дэвид и я, были по-настоящему счастливы. В целом мы были счастливее, чем когда-либо.
– А эти, хм-м, пойндекстеры, – говорит Арчи и замолкает. Явно не знает, как задать вопрос.
– Они никогда со мной не говорили, – подсказываю я. – Даже не отвечали на мои приветствия, что, вообще-то, довольно грубо с их стороны.
– Угу, – бормочет он и что-то записывает себе в блокнот.
– Миссис Шепард, – говорит Артур Хильдебранд, и я впервые замечаю, какие темные и при этом ясные у него глаза. – Миссис Шепард, мне кажется, вы не до конца с нами откровенны.
Все это время я обкусывала ногти, один за другим, отколупывала акриловый лак, и теперь на кофейном столике передо мной лежит небольшая кучка пластиковых осколков. Они с трудом отрывались без ацетона, и теперь вокруг ногтей образовались корочки засохшей крови.
Хотя, возможно, они уже там были. Возможно, кровь вообще не моя.
– Нам нужна точная дата и время, – говорит Реджи, – каждого вашего визита в посольство, когда вы имели доступ в канцелярию и прилегающие строения.
– Ну, – отвечаю я, – это легко. Каждый день в стандартные рабочие часы, с девятого июня по сегодняшний день.
Артур Хильдебранд явно не рад такому ответу.
– Что произошло четвертого июля? – спрашивает он, и я думаю: как много ему известно о том, что было дальше?
Как я уже говорила, в среду, второго июля, Дэвид снова уехал в длительную командировку в Милан, что не имело бы большого значения, если бы в пятницу посол не собирался закатить в резиденции шумную вечеринку, посвященную Дню независимости.
Я бы хотела, чтобы Дэвид пошел со мной; намечалось наше крупнейшее мероприятие с тех пор, как нас пригласили на тот прием в честь Ага-хана. Но Дэвид сказал, что никак не получится: «К тому же, медвежонок, у тебя теперь столько друзей. Ты отлично проведешь время и без меня».
В последние пару недель все изменилось, даже его интонации. Не знаю, было ли дело в таблетках, или в работе, или в том, что мы внезапно оказались в центре всех событий Рима – хоть Дэвид и не очень любил вечеринки, ему нравилось получать приглашения, – но муж был доволен мной, и по крайней мере на какое-то время мне этого было достаточно.
Еще перед уходом он сказал мне, что, когда вернется, мы можем начать строить планы по поводу нашей семьи и что однажды я смогу стать замечательной матерью.
