Да и квартира Мауро уже не казалась таким запретным местом, как прежде. Я постучала в дверь, и, когда он открыл, я увидела, что в квартире включен свет, и пахло если не свежестью, то точно уже не так противно-химически, как в первый раз. Без приглушенного красного света было почти уютно. Я могла бы жить в подобном месте, подумала я. Держать все вещи в одной комнате, сократить груды одежды и целые полки побрякушек до действительно необходимого.
Я любила свои платья, сумки и украшения, лаки для ногтей с золотыми колпачками, карманные зеркальца, но иногда мне казалось, что меня обманывают. Каждый раз, покупая что-то новое, я думала о том, насколько лучше это сделает мою жизнь; кем я стану, приобретя эту вещь; с каким оттенком помады пойду на тот или иной ужин и как изысканно буду выглядеть; какие серьги отлично подойдут для той или иной вечеринки и как я буду похожа на Верушку на завтрашнем бранче, если надену это платье от Pucci. Но после первоначального возбуждения, ликования по поводу полученных комплиментов, удовольствия от того, что у меня есть нужная вещь к нужному времени, что я нашла этот последний идеальный кусочек пазла, я оставалась лишь с кожей платья, скелетом серег. Когда час славы проходил, я получала пустую оболочку вещи, о которой так мечтала. И эти останки накапливались, пока я не обнаруживала, что живу на свалке прежних воображаемых версий себя. В одном журнале я читала об археологах в Англии, которые изучали древние мусорные кучи и слой за слоем находили остатки былых пиршеств. По костям животных в каждом слое можно было понять, когда праздновалось Рождество, а когда Пасха. В свалке вещей в моем гардеробе можно было увидеть мой медовый месяц, свадьбу, красный шифон злополучного платья со Дня независимости, серебряные, золотые и белые, уже осыпающиеся, пайетки первого платья от Valentino.
Открыв мне дверь, Мауро не улыбнулся. С самого утра он не брился, и с щетиной на подбородке выглядел более взрослым и уставшим. Похоже, прошлой ночью никому из нас не удалось как следует поспать.
Он даже не ухмыльнулся, когда я села за столик, достала миллион лир наличными и принялась раскладывать их на обитой линолеумом столешнице, как игральные карты. Я была окрылена – до свободы оставалось всего ничего.
– Тедди, – сказал он, поджигая одну сигарету себе, а потом другую мне, – мне нужно с вами поговорить.
Если бы ни один мужчина в моей жизни больше никогда не произнес этих слов, я бы не расстроилась. «Мне нужно с тобой поговорить» всегда связано с какой-то неожиданностью. Эти слова всегда значат, что дело плохо.
Мауро достал из кармана газетную вырезку и положил на стол. Черно-белое изображение дяди Хэла, насупившегося на фоне Капитолия, то же, что я видела утром в газете у Джорджа.
– Тедди, – сказал Мауро, – я знаю, что это ваш родственник. Я знаю, что у вас в семье водятся деньги.
– У меня в семье? – Я не называла ему своей фамилии, как и не знала, какая фамилия у него. – У меня нет денег. Правда. Мой муж – обычный госслужащий, с нас и взять-то нечего.
– Нет, Тедди. У вас в семье. У Хантли. Этот человек – сенатор.
– Но моя фамилия…
– Я видел вашу фамилию вчера на чековой книжке. И сомневаюсь, что в американском правительстве работает много людей с фамилией Хантли. Логично предположить, что вы родственники. К тому же я поспрашивал. И знаю – вы богаты. Так что эта фотография представляет для вас бóльшую ценность, чем я думал.
– Но у меня нет денег! А просить у них я не могу, умоляю, не заставляйте меня у них просить.
Я чувствовала, как на глазах выступают слезы, слышала их у себя в горле. Я хорошо притворяюсь почти в любых ситуациях, но никогда не могла удержаться, чтобы не заплакать, и не очень-то хотела – пусть Мауро видит, подумала я. Это его рук дело, из-за него моя жизнь висит на волоске, пусть это и вышло почти случайно. Пусть, как отметил Волк, Мауро и не заинтересовался бы фотографией, не проследи я за ним в панике до самого дома и не наведи я его на мысль о ценности снимка.
– Тедди, – вздохнул он, – porca puttana[20], – и взялся за голову. – Хотите выпить?
Я кивнула. Говорить не было сил. Я понимала, что если попытаюсь, то голос будет звучать как скрипучая дверная петля.
Он подошел к небольшому навесному шкафчику над раковиной и вернулся с бутылкой
– Расслабьтесь, – сказал он. – Подышите. Inspira, espira[21]. – Он приложил ладонь к груди.
Мужчины всегда советовали мне расслабиться, когда происходили ужасные вещи. Волк, когда велел решить проблему самостоятельно. Теперь вот Мауро. Дэвид, надо отдать ему должное, никогда такого не говорил. Подозреваю, что если он и желал для меня чего-то, то совсем обратного.
Я жадно глотала вино, оно жгло горло, но вместе с тем на какое-то время вытравливало нарастающую в груди панику. Мауро ходил по комнате, ставил пластинку в проигрыватель. Майлз Дэвис, вдруг поняла я, угадала только потому, что Дэвид тоже очень его любил. Альбом «Моя забавная Валентина».
