От этой мысли мне стало досадно – я поняла, что мне действительно хотелось бы, чтобы так все и было, чтобы я была ею: Тедди Карлайл, блондинкой из Paramount Pictures, путешествующей сама по себе и нанимающей красивых мужчин, чтобы те водили ее на танцы. Я представила, как она въезжает в номер люкс отеля «Локарно» и консьерж следит, чтобы каждый вечер в номере ее ждали цветы. Она приехала в Рим на переговоры с итальянским режиссером, может, даже самим Феллини, ведь, чтобы вы знали, она не только красива, но и хочет создавать настоящее искусство. Она ходит на шопинг на виа Кондотти, покупает туфли от Ferragamo, сиреневое платье-пальто от Mila Schön из шерстяной ткани, и не какой-нибудь, а Agnona (сжиматься под накалом страстей – это не про нашу Тедди Карлайл), и книжку Gucci верблюжьего цвета с тиснением для своих восхитительных чеков цвета «нильский синий», и все это на заработанные лично ею деньги, ведь она настолько завораживающая, настолько прекрасная, что люди платят просто за то, чтобы, как картиной, полюбоваться ее изображением на экране в темноте зала.
Мы прошли через бархатные шторы – очередная дверь на пути в преисподнюю – и оказались в просторном помещении, стены которого были выкрашены в белый и освещены цветными прожекторами, так что толпы людей, колышущиеся в такт музыке или сидящие за столиками вокруг танцпола, были залиты розовым и зеленым сиянием. На стене за сценой висели огромные фотографии. Женское лицо, снятое крупным планом. Густо подведенные глаза украдкой глядят в сторону. Смеющиеся губы. Поле зелени.
Я испытала облегчение, когда Мауро провел меня мимо танцпола к столику в глубине зала. Все танцующие были младше меня лет на десять, а то и больше, стройные гибкие девушки в коротких платьях и туфлях на платформе трясли длинными блестящими волосами и хлопали ресницами – «паучьими лапками» под прямыми челками. Я же была тяжелой, старой и несовременной; молодые девушки больше не носили такие высокие прически, отметила я про себя. У них не было ни пудры, ни помады, как у меня, некоторые даже не подводили глаза. Конечно, я замечала по журналам, что мода меняется, но какое это имело значение, если я и так знала, что мне следует и не следует носить, – что простой и минималистичный стиль никогда бы мне не подошел, не с моей фигурой и не с моим лицом.
Мауро взял меня за руку и подвел к столу, за которым сидел одинокий усатый мужчина с длинными волосами.
– Алан, это Тедди, – сказал Мауро по-английски. – Есть что-нибудь для нас?
– Мауро, ну кобель, – ответил мужчина с американским акцентом и похлопал его по спине. А потом, взглянув на меня плотоядно, добавил: – Тедди. Какая вы красотка. Вам следовало бы обзавестись компанией поприличнее.
Я посмеялась – а почему бы и нет? Мауро дал Алану несколько купюр из тех, что передал Волк, а потом мы подошли к другому столику, за которым сидели две девушки лет двадцати, Мауро чмокнул каждую из них в щеку и представил меня, но имен я так и не запомнила. У одной были огромные черные глаза с длинными ресницами, как у коровы, а другая была худой, как тростинка, и по крайней мере на пару часов они стали лучшими людьми из всех, кого я встречала. Я и в хорошие дни была не особо разборчивой в таких вещах, а хороших дней не было уже, казалось, целую вечность.
Прошло некоторое время, прежде чем я почувствовала эффект и отправилась в путешествие на Луну. В тот день время и так, как умирающая звезда, сжималось и расширялось, растягиваясь, а затем мчалось вперед, словно комета, пока я совсем не перестала за ним поспевать, но теперь окончательно потеряла контроль. Я мало что могу рассказать про следующие пару часов, только что все было розовым и зеленым, и я танцевала, хоть и не слишком в этом хороша.
И я снова увидела его – на другом конце бара, или, скорее, в другом конце клуба.
– Это ты? – спросил он, подойдя достаточно близко, чтобы я могла расслышать его за гремящей музыкой.
– Я, – ответила я, и он обнял меня так же неуклюже, как и тогда. Я коснулась его прекрасных золотистых волос. А он моргнул – своими глазами кролика, глазами очаровательного щеночка, и стал расспрашивать, как я поживаю и все ли в порядке, и пообещал никому ничего не рассказывать, и я поверила.
– Я рад за тебя, – сказал Евгений, – рад, что все так хорошо сложилось.
Я не знала, как объяснить ему, что ничего не хорошо, поэтому улыбнулась и поблагодарила, а он сжал одной рукой мою и поднес к губам для поцелуя.
– Твой муж хорошо с тобой обращается? – спросил он.
– Ах, да, – ответила я, – только он часто в разъездах. Сейчас вот в Милане. Не знаю зачем.
Он явно был удовлетворен этим ответом и снова поцеловал мне руку. Не знаю, о чем еще мы говорили, но помню, как подумала, что мы понимаем друг друга. О нашей с ним истории я больше не переживала – по крайней мере тогда, в клубе. Я больше не боялась, что он кому-нибудь расскажет. Мне и в голову не пришло, что он уже мог кому-то рассказать, что, возможно, он прибыл в Рим именно потому, что здесь находилась я.
