Последующие дни и недели я помню не очень хорошо. Точно знаю, что грустила. Уверена, грустили все. Помню, как папа плакал на похоронах, – до этого я ни разу не видела его слез. Но остального – как все ощущалось – я не помню. Наверное, это к лучшему.
Два года спустя я в память о Сестрице надела ее жемчужное ожерелье для портрета дебютантки, а потом еще раз – на бал. Хотела, чтобы оно что-то значило.
Я выполнила все, что нужно, все, что от меня требовалось: ходила на обеды и вечеринки, на благотворительные вечера, официальные представления, на которых низко, до самого пола, приседала в своем белом платье перед родственниками и друзьями. «Техасский реверанс», так это называется, – я слышала, что на своем балу дебютанток Сестрица споткнулась и упала лицом вниз. Руки у нее были за спиной, как и подобает в таком реверансе, подобно крыльям голубки, опускающейся на воду, так что Сестрица даже не могла выставить их перед собой. Разбила нос и смеялась над этим до конца вечера.
Позже к этому событию будут возвращаться как к доказательству, что с ней всегда было что-то не так.
На последний бал сезона я пришла в ожерелье, чтобы продемонстрировать всем: настала моя очередь. Я все делала безупречно, выполняла сомнительные правила, предписываемые честью первого выхода в свет, и теперь готова была показать, кем я стану. Я буду не просто достойной, а поистине великолепной.
В тот вечер моим кавалером был Бадди Белмонт, и я в самом деле блистала. Я была прекрасна. Весь вечер все смеялись над моими шутками, когда мы танцевали с Бадди, все взгляды были прикованы ко мне, и, кажется, я даже слышала, как люди шепчутся по углам: «Тедди Карлайл еще даст о себе знать. Тедди другая. Тедди особенная».
После танцев Бадди отвез меня на парковку у аэропорта Лав-Филд, где мы устроились на заднем сиденье его новенького корвета – его отец, Бадди-старший, владел дилерским центром «Шевроле», – смотрели на взлетающие самолеты и пили терновый джин из бумажных стаканчиков. О нашей возне на заднем сиденье рассказывать особо нечего; я не получила большого удовольствия, но чувствовала, что должна это сделать. Без этого не стать искушенной девушкой, так что, когда Бадди прикоснулся ко мне, я ответила. Помню, как спина липла к виниловому сиденью, на которое он меня уложил. Он высадил меня у дома, когда небо едва тронула бледная утренняя голубизна.
Шагая по подъездной дорожке, я чувствовала себя так, будто вступила в ряды дерзких, отважных любительниц приключений. У меня появился взрослый секрет.
Когда я поднялась на крыльцо, в траве заквакали жабы, и, наверное, следовало прислушаться к ним тогда, понять, что это было предупреждение.
Казалось, в доме все спят, я проскользнула внутрь и босиком, на цыпочках, держа в руках туфли, поднялась по ступенькам, но в кресле на лестничном пролете меня поджидала мать. Увидев меня, она встала и молча ждала, пока я подойду ближе. Я не предполагала, что она будет злиться, – в конце концов, я отмечала конец сезона. Все гуляли до утра – такова была традиция. Я думала, она спросит, где я была, или скажет, что должна поговорить с матерью Бадди Белмонта, но вместо этого она схватила меня за плечи и прошептала:
– Откуда у тебя это ожерелье? Ты ходила в нем весь вечер?
Я ужасно устала и хотела поскорее оказаться в кровати, а еще впервые в жизни была пьяна и не понимала, почему мы говорим об ожерелье.
– Сестрица подарила.
– Сестр… Ох, Тедди. Оно выглядит нелепо. Это же бижутерия. Жемчуг ненастоящий.
– Нет, она сказала, что привезла его из Лондона. Выиграла в шмен-де-фер в подпольном казино, которым владеет военный шпион.
Я не понимала значения и половины этих слов, но от них веяло жизнью, о которой я так мечтала.
– Ох, Тедди, – повторила мать. – Только взгляни на себя.
Она провела пальцем по моей ключице и поднесла его к моим глазам. Кончик ее пальца был покрыт перламутровым блеском.
– Ты вся в краске, – сказала она. – И ходила так весь вечер? Должно быть, все видели. О, Дженет обязательно это прокомментирует. А другие сопровождающие – мать Эбигейл была на балу? Может, позвонить ей? А вдруг будет заметно на фотографиях? И только погляди – ты испортила платье!
Весь вечер я потела – пока танцевала, пока носилась по залу, считая себя главной красавицей на балу. Похоже, что из-за этого краска на жемчуге начала сходить. А потом еще Бадди в машине. Заметил ли он? Неужели я весь вечер вот так светилась, красовалась поддельным жемчугом, а на груди в это время была размазана краска? Я казалась себе великолепной, утонченной, думала, что все смотрят на меня, потому что видят, что мне предначертано великое будущее. А на самом деле была покрыта блестками, «как на Марди Гра», сказала мама, поджимая губы.
Теперь мне больше всего на свете хотелось отправиться к себе в комнату, смыть с себя блестки и стыд и лечь спать. Но мать велела мне сесть.
– Тебе следует кое-что знать о Сестрице.
