Я опустилась во второе кресло, стараясь не испачкать его блестками. Мамины темно-синие кресла «Чиппендейл» с обивкой; она бы разозлилась – точнее, разозлилась бы еще больше, – если бы я измазала их краской от ненастоящего жемчуга.
А потом я услышала мамин рассказ о том, что на самом деле Сестрица не совсем мертва.
Оказалось, что после войны она довольно быстро просадила все свое наследство, поэтому ее жизнь, не зависимая от материальных вещей, не обремененная домами, машинами и столовыми приборами из стерлингового серебра, не была следствием философского выбора. Она около десяти лет скакала от одного мужчины к другому, с места на место, и в конце концов умудрилась забеременеть, только вот в те дни требовались большие суммы, чтобы сделать все как подобает, – более того, нужны были связи; нужно было, чтобы семья попросила медицинскую коллегию разрешить срочный аборт, хоть у Сестрицы и была возможность, но она не намерена была обращаться к членам семьи за помощью.
Стало тошно от воспоминания о той ночи, когда Сестрица просила у папы денег. Я не понимала, почему она не пошла к нему и в этот раз, а потом нащупала возможный ответ и решила больше не возвращаться к этой мысли.
Мама сказала, что у Сестрицы была подруга-актриса, которая якобы прервала беременность, поэтому Сестрица, никогда не боявшаяся прыгнуть выше головы, поступила так же – и оказалась в больнице, куда пригласили Хэла с мамой.
Они поехали к ней в больницу, пообещали, что помогут, и отвезли к врачу, а врач просунул ей через глазницу нож для колки льда, чтобы вроде как достать кусочек мозга, отвечающий за желание носиться по миру и попадать в неприятности, но, к сожалению, срезал лишнее – и Сестрица исчезла: теперь она сидела в подгузнике, пуская слюни, за карточным столом в гостевой у нас дома. Так что да, строго говоря, Сестрица мертва не была.
В маминой версии были упущены многие детали, но позже я смогла самостоятельно дополнить картину. Нашла в одном журнале интервью с тем самым хирургом, который проводил процедуру – знаменитым и даже лучшим в своей области, ведь семья Хантли соглашается только на лучшее, – где он рассказывал, как все проходит. Он что-то дает пациентам, лишь легкое успокоительное, чтобы помочь расслабиться, поскольку ему нужно, чтобы они все время оставались в сознании. Чтобы, пока он через уголок глаза вставляет металлическую пику, они говорили с ним, пели песенки из детства или читали «Отче наш», что-то, что глубоко засело в их памяти, и, если речь пациента становилась бессвязной, он понимал, что дальше пронизывать мозговую оболочку нельзя.
Мне было интересно, что пела Сестрица, что она говорила. Она бы не согласилась на что-то обычное вроде молитвы или национального гимна. Я представляла, как она смеется и шутит с напускной смелостью, всю процедуру сидит с красной помадой и накрашенными глазами и требует, чтобы ей позволили петь «Rags to Riches»[22] Тони Беннетта, пока ее голос не искажается, а слова не начинают обрываться, как на сломанной пластинке.
– Теперь ты понимаешь, – сказала мама, – что такие гулянки с мальчиками… Принижают тебя. С каждым мужчиной, которому ты себя отдаешь, ты теряешь частичку себя. И никогда не вернешь ее себе – и так в конце концов полностью исчезнешь.
Я молчала, поэтому мама продолжила.
– Теодора, я пытаюсь объяснить тебе, – и тут она взглянула на меня прищурившись, – что ты уже ходишь по тонкому льду. Если не будешь осторожнее, можешь поскользнуться и упасть, а я не хочу, чтобы ты прибегала ко мне в слезах, как Сесилия, которая не понимала, что сделала не так. А теперь иди в свою комнату, – сказала она, – и смой эту краску. Когда проснешься, начнем все сначала.
Я отправилась в комнату и сделала, как было сказано, и до конца того года никуда не ходила и рано ложилась спать. Мне больше не хотелось быть великолепной; хотелось, чтобы ничто мне не угрожало; хотелось не потерять ни частички себя.
Все годы учебы в колледже я жила дома, хотя мои подруги в Южном методистском вступали в студенческие сестринства и жили в общежитиях или вместе снимали дома, ходили на свидания в рестораны и кино. Я перестала отвечать на звонки Бадди Белмонта. И продержалась так до двадцати с лишним лет, переехала в собственную небольшую квартиру на Тертл-Крик, а потом сорвалась. Я стала допоздна гулять, слишком много пить, слишком долго спать, бодрствовать целыми сутками – это случалось раз в пару недель, после чего я снова возвращала себя в колею, устанавливая еще более жесткие порядки: ходила на работу в фонд исключительно в длинных юбках и свитерах и каждый вечер к девяти уже оказывалась в постели, читала Диккенса или Виктора Гюго. Не ела ничего, кроме фаршированных томатов и куриного бульона, и существовала в таком самоотречении долго, как только могла, пока снова неизбежно не теряла контроль.
И вот много лет спустя я оказалась в Риме, и все было иначе, но в точности так, как и тогда. Я шла домой на рассвете, понимая, что вляпалась в большие проблемы, с осознанием, что сама себя ломаю на части.
