Мне знакомы все футляры, в которых дарят украшения. Маленькая квадратная коробочка – для кольца, квадратная, но пошире – для браслета или часов, в форме куба – для пары сережек.
Плоский прямоугольный футляр – для ожерелья.
– Из Милана, – сказал он. – Это тебе.
Я подцепила пальцем краешек бумаги и отклеила скотч. Развернула бумажную обертку, пригладила и сложила в несколько раз, не разорвав. Отложила в сторону.
– Ты так аккуратна, – заметил Дэвид и положил руку мне на спину. – Из тебя выйдет замечательная мать.
Я чувствовала, что он улыбается и что фраза не была брошена случайно – Дэвид намекал на то, что принял решение в отношении меня, – но я не смогла насладиться моментом, потому что почуяла неладное и, сняв обертку, поняла, что не ошиблась.
Передо мной была кожаная коробочка цвета «шампань». Bulgari. Я знала, что внутри украшение, но все равно ахнула, приподняв крышку.
Двойное жемчужное ожерелье, нежно поблескивающее на бархатной подушечке. Бриллиантовая застежка. Настоящий жемчуг, как будто наделенный собственным светом. И такие сияющие бриллианты, что от одного взгляда на них заслезились глаза.
Дэвид принял мою реакцию за восхищение и взял меня за руку.
– С наступающим днем рождения, медвежонок Тедди, – сказал он.
Он подошел ко мне сзади и достал ожерелье из футляра, расстегнул и надел мне на шею.
– Спасибо, Дэвид, – сказала я.
Слова прозвучали правдоподобно. Совсем не так, будто я тонула.
Жемчуг был теплым и шероховатым, как бархат. Теперь я понимала разницу между настоящим и поддельным. Снова такой ошибки я бы не совершила.
– Твоя мать посоветовала мне купить его, – сказал он. – Раз уж мы вскоре получим деньги твоих бабушки с дедушкой. Она попросила передать, что гордится тобой.
У меня не было времени осознать, что мои догадки подтвердились и Дэвид действительно отчитывался за меня перед мамой и, скорее всего, дядей Хэлом.
Я знала, сколько стоит такое ожерелье. Я показывала его Дэвиду в витрине в тот раз, когда мы прогуливались по виа Кондотти. Я возвращалась туда полюбоваться.
И знала, что у Дэвида нет на него денег, по крайней мере пока мы не сможем распоряжаться моим наследством, а значит, он потратил то, что осталось от подарка дяди Хэла.
А значит, на счету не было той суммы, на которую я выписала чек накануне вечером, и не оставалось сомнений, что в банке посмеялись над Мауро, и теперь он шел сюда и мог в любой момент возникнуть на пороге, как ангел отмщения, как фурия, идущая за мной по пятам, проклинающая меня до самой могилы.
Я продолжительно, нежно поцеловала Дэвида в губы.
– Спасибо, милый, – произнесла я. Кажется, прозвучало искренне.
Я сказала, что мне нужно отлучиться в ванную, чтобы закончить макияж.
В тот миг мне почудилось, что Дэвид странно на меня посмотрел, но, возможно, я просто переживала и видела то, чего нет.
Едва оказавшись за дверью маленькой ванной, я закрылась внутри и оперлась руками на столешницу, пытаясь остановить дрожь в ногах и не позволить своему телу свалиться в беспамятстве.
Руки тряслись так сильно, что я не представляла, как буду красить глаза, чтобы подыграть собственной лжи, однако, взглянув в зеркало, поняла, что на мне еще оставалась косметика со вчерашнего дня.
Сердце трепыхалось, как голубка. Помню, как они вили гнезда на крыше нашего крыльца на Беверли-драйв, а мама сбивала их метлой, чтобы птицы не гадили на плитку из сланца. Впрочем, голуби не улетали, потому что видели своих птенцов и остатки разрушенных гнезд в кустах или на краю патио, куда те упали, и тогда папа ловил их в клетки, отвозил на ранчо, выпускал, целился и подстреливал в полете одного за другим, и тяжелые, обмякшие птичьи тушки камнем падали на землю.
Помню, как голуби били крыльями по проволочному плетению клеток, нагроможденных друг на друга в кузове папиного пикапа.
Однажды в гнезде, которое сбила мама, оказалось два яйца. Одно треснуло, и сквозь скорлупу сочился желток и утекал в зазоры между плитками. Другое яйцо, безупречное, нетронутое, застряло в веточках.
Когда мама отвлеклась, я отнесла его себе в комнату, смастерила новое гнездо из старой коробки для сигар и спрятала на верхнюю полку шкафа. Держала в руках по несколько часов, сохраняя тепло, дожидаясь, когда вылупится птенец. Яйцо было таким гладким, но почему-то не блестело. Оно было белого матового оттенка, поглощающего свет, как ноготь или ракушка. Мелового цвета тонизирующих таблеток. Вскоре яйцо начало портиться и пахнуть, мать обнаружила его у меня в шкафу и выбросила. Я не понимала, почему птенец не вылупился, по крайней мере пока не стала старше.
Я приняла таблетку, матово-белую, как голубиное яйцо, запила водой из-под крана и поперхнулась. Во рту возник вкус горького порошка; сладкая корочка отслоилась на языке, по бокам и в глубине горла, когда я попыталась запить таблетку в первый раз. Я сделала еще глоток и с усилием продавила остальное.
