Я хотела каждое утро просыпаться раньше мужа и варить ему кофе, пусть для этого и требовалось принять пару таблеток. Хотела слоняться по квартире, а потом отправляться на обед, делать покупки, возвращаться домой и готовить ужин, заниматься любовью с мужем, возвращаться в кровать, читать и выключать лампу, а потом проделывать то же самое на следующий день и последующий. Я хотела, чтобы все это происходило само собой, но, если придется вгонять себя в рамки, будто втискиваешь кровоточащую от мозолей ступню в маленькую тесную туфельку от Dior, это ничего, я справлюсь.
Такси я вызвала до Тестаччо. Вот она, моя гора мусора. Вот мясные лавки, поставляющие в местные рестораны мозги, бычьи яйца и печень. Я дошла до квартиры Мауро и постучалась в дверь. Не стала звонить заранее и проверять, дома ли он, потому что знала, что он там. Слишком многое стояло на кону.
Он, хмурясь, открыл мне дверь, за спиной комната светилась красным.
– Выключи свет, – сказала я. – Не могу его видеть.
Зловещее красное свечение, фотографии на стене, женщины и их грузные тела, выставленные на всеобщее обозрение. Мне снова стало дурно, как в ту первую ночь, проведенную в этой комнате. Я бросила чек на стол и подошла к одному из маленьких окон, открыла нараспашку, чтобы впустить немного свежего воздуха.
Было видно, как садится солнце. Голубизну сумрака, этот пыльный печальный цвет. Прямо как ранним утром; цвет моих синих чеков, цвет Сестрицыных духов.
– Знаешь, как называют это время суток во Франции? – лениво спросил Мауро позади меня, размахивая сигаретой у меня над плечом.
– L'heure bleue[25], – ответила я. Это мне было известно.
– Нет, – сказал он. – L'heure entre chien et loup.
– Что это значит?
– Время между псом и волком. Сумерки. Когда день-пес к ночи становится опасным, как волк.
Я повернулась и посмотрела на него.
Холодный синий подсвечивал угловатости его лица, окрашивая губы – мягкие, словно женские, – в лиловый, цвет присосок моего осьминога. Мауро был обворожителен, чувственен, и я его просто не выносила. Он знал, как поступает со мной, и делал это неохотно, но делал все равно. Он был бы более достойным человеком, подумала я, если бы не нравился мне так сильно; если бы имел благородство и позволил мне его ненавидеть; если бы лучше справлялся с ролью злодея.
Дэвид тоже – он влюбил меня в себя, немного, но влюбил, и в самом деле не хотел меня обижать, по крайней мере не сильно, и я не могла ему этого простить, ведь мне нужен был враг. Нужны были те самые коммунисты, которых все боялись, силуэты в тени, намеренные разрушить мою жизнь, поджидающие меня за углом, сбрасывающие мне на голову атомные бомбы. Мне хотелось, чтобы Евгений был тем, кем должен, – шпионом; хотелось, чтобы мне угрожали, чтобы меня допрашивали безымянные безликие мужчины, – мне нужны были инквизиторы.
А вместо этого был Волк, приговаривавший, как я прекрасна, пока мной пользовался, и Дэвид, который заплакал, решив, что причинил мне боль, но который… Впрочем, до этого мы еще дойдем. И семья, которая любила меня и все мне дала, так как бы у меня повернулся язык сказать, что они против меня? Что они чем-то мне навредили? Единственным человеком, к которому я испытывала истинную ненависть, единственным настоящим злом в этой истории была я сама.
Если хотите, вот вам еще одно подтверждение.
Мауро сказал, что возьмет девять, а не десять миллионов, если отдам ему деньги, оставшиеся с прошлой ночи, все, что мы не успели потратить за ужином в ресторане и танцами в «Пайпере», просто чтобы у него на руках было хоть что-то на случай, если возникнут проблемы с обналичиванием чека.
Я немного покопалась в сумочке, но там было пусто.
– У меня их нет, – сообщила я.
– Ты все потратила, – сухо произнес он, и я пожала плечами.
Жест означал: «Мне нет до этого дела». Денег больше нет, так какая разница, потратила я их, или их украли, или я уронила их в Тибр? Я не помнила, что случилось, да и было уже слишком поздно.
Но Мауро, должно быть, воспринял это как «всего-то миллион лир, пустяки», потому что шумно выдохнул через нос и прямо там, за столом, выступил с небольшой речью.
– Вы, американцы, такие легкомысленные, – сказал он. – Эта ваша дорогая одежда, прически и маленькие сумочки. После войны моя мать продавала себя американским солдатам за четыре доллара на виа Толедо в Неаполе, а вы тратите тысячи и глазом не моргнув. А потом плачете над фотографией, над обычным снимком, хотя ваше богатство никуда не денется. Даже если фотография окажется в Gente, ты все равно останешься богатой.
Было видно, что Мауро давно хотелось высказаться и он уже какое-то время вынашивал эти мысли, так что спорить я не стала. Все равно по большей части он был прав, и не его вина, что он не понимал, что со мной случится, если этот снимок всплывет.
