Корабль неспешно качался на волнах, скрипя такелажем. Ветер был попутным, поэтому гребцы отдыхали от работы, предоставленные сами себе. Скоро на горизонте должен был показаться Кипр, и молодой моряк уже торчал на мачте, всматриваясь вдаль. Я сидел на палубе вместе с пожилым арабом, знатным сарацинским пленником, по случайности угодившим в плен одному из дозоров.
- На все воля Аллаха! - спокойно отвечал он на всевозможные вопросы о том, как управляющий делами одного из приближенных Саладина оказался в столь незавидном положении. Отвечал - и улыбался. Мы нашли общий язык. Да по-другому и быть не могло - среди морского народа того времени с умными речами было туго. Вот и сидели мы за импровизированным столиком и рассуждали на различные темы с молчаливого одобрения присутствующего на борту духовенства. Как сказал мне по секрету сам разоткровенничавшийся араб, он был представителем немногочисленной оппозиции Саладину, и в ту злополучную ночь держал путь в Ставку обоих королей для переговоров. И теперь христианское командование не знало, что с ним делать. С одной стороны, он сарацин, а значит - классовый враг. А с другой - шел сдавать султана, поэтому вроде как наш. В итоге на него махнули рукой и решили передать правителю Византии как стране, соседней с империей Саладина.
Сейчас разговор шел именно о нем.
- У нас в войске говорили, что ты - порождение шайтана, - нарушил молчание араб. Я молча пожал плечами.
- А у нас говорят, что Саладин - храбрейший из рыцарей. После короля, конечно.
Сарацин не оценил шутки.
- Ты многого не знаешь, - ровно ответил он. - Наш султан - справедливейший из живших на земле после Мухаммеда. У него достаточно причин для полного ненависти уничтожения всех, носящих крест. Что сделали христиане при взятии Иерусалима? Полностью вырезали всех, и женщин, и детей, и старых, и младых... Всех. Когда великий султан вернул город назад, ни один невинный не был умерщвлен. Богатых он отпускал за выкуп, бедных - просто так. Мусульмане - милосердные люди, чего не скажешь о вас.
Крыть было нечем. Я непонаслышке знал о кровожадности европейской элиты и похвальбе друг перед другом отрезанными головами неверных. Как же просто церковники обошли одну из основополагающих заповедей христианского мира - не убий! Ватикан переиначил смысл этой фразы по-своему, и она стала звучать так: не убий христианина. А за голову "неверного" тебе почет и слава. Сейчас эта ситуация перевернулась с ног на голову, и уже мусульмане - не те, которые живут по правилам, а их воинствующие собратья - вступают в террористические организации с аналогичной целью: снискать себе как можно больше славы, записав на свой счет максимальное количество убитых приверженцев другой религии. А выгоду в конечном счете получают одни и те же люди. Как гласит одна из молодежных шуток про экстремизм: не было еще ни одного случая, чтобы христианин ворвался в мечеть во время мессы и подорвал себя и окружающих с криком "Христос воскресе"!
- Саладин хотел процветания своих владений, - продолжал Амир, покачиваясь в седле. - Он понимал, что мирным путем можно добиться гораздо большего, чем мечом. Но был один человек, регулярно срывавший мирные переговоры. Его звали Рено де Шатильон. Слышал о таком?
- Да, наслышан. Его еще прозвали Мясником.
- Султан в свое время объявил ему Джихад. Во время перемирия Мясник напал на на большой караван, следующий в Египет. Мы привыкли к коварству христиан, но это нападение перешло всякие границы. С караваном находилась сестра Саладина, которая была обесчещена этими разбойниками, скрывающимися под королевским флагом. Мирные переговоры были сорваны, а султан поклялся отрубить голову де Шатильону. Что он, собственно, и сделал немного позже, захватив того в плен.
Араб замолчал и прикрыл глаза, тихо покачиваясь на стуле.
- А зачем тогда ты его предал? - не выдержал я.
- Я предал не его, а того, кем он стал, - в голосе араба прозвучали печальные нотки. - Власть изменила его. Султан, конечно, и остался верным мусульманином, преданным Аллаху, но стал очень подозрительным. Людей убивали за малейшее подозрение в измене, даже если это оказывалось невинной шуткой. Такая участь постигла половину моих родичей, и угроза расправы нависла надо мной. А я всего лишь допустил резкое высказывание в адрес одного влиятельного лица, в ответ на оскорбление. Моей семье теперь ничего не угрожает, ведь я не сбежал, а взят в плен. В Византии я добьюсь положения в обществе, а война когда-нибудь закончится.
- Земля! - закричал матрос, скатываясь вниз с мачты.
- А вот и наш остров, - поднялся Амир. - Приятно было поговорить с тобой.
- Не прощаюсь, - ухмыльнулся я. - Нам с тобой под конвоем до Константинополя плыть. Скоро встретимся...
И вот я стою перед башней. Добрался-таки. Давно позади порт Стамбула, постоялый двор и резиденция византийского императора. Эх, даже мурашки по коже. Что ждет меня впереди? Дом, или... ?
