Действительно, дело близилось к развязке. Батурин был просто злее, странная сила вела его, он был как будто одержим демоном, которого он воспитал внутри себя бесконечной попойкой и отчаянием. Д’Эон слабел. Слабел его дух, слабела и закатывалась держава, которую он представлял. Наконец, Батурин быстрым ударом выбил шпагу из его руки. Шпага пролетела над стадионом, под взгляды разинувших рот зрителей, и вонзилась в порыжевшую, как веснушки моей новой знакомой, землю.
– Misericorde[360], – француз театрально упал на одно колено. – Довольно, ваша взяла…
– Я не бью женщин, – сухо бросил Батурин, стягивая с рук перчатки. – Возвращайтесь в Париж, сударыня.
За моею спиной раздался щелчок, как две капли машинного масла похожий на тот, что я уже слышал однажды в Венеции, на набережной, – щелчок только что взведенного пистолета. Магомет вдруг остановился и сделал шаг назад. Он расставил руки в стороны, показывая, что ничем, кроме сабли, он не вооружен.
– Много добре, – раздался негромкий женский голос. – Брось саблю, гарван[361]. Иначе твой господарь умрет.
Я убрал руки от лица. Черкесская служанка, еще несколько минут назад прислуживавшая нам и разливавшая по чашкам чай, сейчас стояла за моею спиной; лицо ее было по привычке скрыто буркой, но в руке был пистолет, и дуло его было приставлено к виску великого визиря. Сквозь прорезь бурки сияли голубые глаза.
– Каля!
– Аз повторяю, – болгарка вкрутила дуло пистолета старику в висок, как вкручивают винт или вбивают заклепку, – брось саблю.
Магомет разжал ладонь, сабля со звоном упала на пол.
– Убери пистолет, – равнодушно произнес Черный осман. – Я не трону тебя, ты свободно уйдешь из Шумлы, я клянусь.
– Не убирай пистолет, Каля, – сказал я. – Он лжет. Они оба будут лгать, чтобы обезоружить тебя и убить.
Каля (а это, вне всякого сомнения, была она) отрицательно покачала закутанной в бурку головой; я с удивлением посмотрел на нее, и только потом вспомнил эту странную особенность болгар, кивать головой, когда нужно сказать «да» и, наоборот, качать ею, если ты согласен с собеседником.
– Вы никогда отсюда не выйдете, – скрипнул зубами великий визирь; разгневанное и напуганное лицо его менее всего сейчас напоминало того нелепого и добродушного старика, каким он представился мне при первой встрече. – Вы умрете здесь и сегодня. В крепости тысяча солдат, они сомнут вас. Если я погибну, произойдет нечто ужасное. Весь магометанский мир, узнав о том, что вы убили хранителя султанской печати, обрушится на Московию и Болгарию. Турция, Персия, Афганистан, Гудзарат, триполийские и алжирские пираты, жители Согда и Мавераннахра, – все, кто верит в Аллаха и его пророка, бросят свои домашние дела и пойдут убивать православных христиан, от Белграда до Иркутска…
– Не нужно, – перебил я его, – заламывать цену, как будто мы на восточном базаре. Я не граф Орлов. Вы только что проиграли эту войну. Вы были разбиты во всех сражениях в Молдавии и в Болгарии, русские войска стоят на Кубани и в Грузии, турецкий флот сожжен, над Бейрутом развевается триколор, эта крепость осаждена русскими войсками, – и вы говорите сейчас о вселенском газавате?
– Запомни мои слова, – сердито проговорил визирь. –
– Я никогда не забуду этот разговор …
– Изобильно болтать! – Каля пихнула меня локтем.
Она отвела пистолет от великого визиря, схватила меня за руку и потащила к двери, попеременно целясь то в Магомета, то в хранителя печати. Я открыл дверь, ни одного стражника рядом не было. Мухсин-заде не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме Магомета и своей черкесской служанки (очевидно, покойной) слышал наш разговор, догадался я. Это всё и решило.
– Вниз!
Мы побежали по башенной лестнице. У выхода с лестницы нам преградил дорогу турецкий стражник, но Каля разрядила ему пистолет прямо в лицо, с расстояния одного или двух шагов, меня всего забрызгало кровью.
Она знает какой-то особенный ход, подумал я. Возможно, забытая катакомба или что-нибудь в этом роде. Иначе и быть не может. Ведь это ее, родная земля. Это их древняя столица, город болгарского царя Симеона. Я должен верить ей. Она мой проводник, из мира мертвых в мир живых.
