– Ну, ты вымахал, брат, – тихо проговорил он, снимая очки, – усы вон уже. Ты был ловким чертом, когда в Питере мне служил… Говорят, ты преуспел в изящных искусствах и выучил немецкий. Что ж, сие весьма полезно…
– Василий Яковлевич! – закричал я во весь голос. – Что вы тут де…
– Тихо, дурак! – рявкнул Батурин. – Я приехал по важному делу. Собирай свои вещи, поедешь со мной; мне надобен помощник.
– Я не могу, – сказал я. – У меня учеба…
– Учеба подождет, – отрезал он. – Да сядь ты уже! Слушай. Я рассказывал тебе о наших польских делах. Многим магнатам не нравится Россия. Есть один литовец, Пане Коханку, из Радзивиллов; богач, бабник, властолюбец, шутник; наши выгнали его из родового поместья; он бежал за границу, к туркам; сами же поляки признали его врагом отечества; он пришел к нам, начал просить абшид; Никита Иваныч ему поверил; Радзивилл вернулся на родину и стал опять мутить. Его опять выгнали; некоторое время он был в Германии, писал всем письма: французам, императору, туркам, даже крымскому хану писал; и у всех просил денег и войска, чтобы вернуть земли и должности, которые у него отобрали. По слухам, он теперь в Италии… Поедешь со мной в Венецию; нужно найти этого литовца, пока он не натворил делов… Я бы и один поехал, но у меня с итальянским языком полный швах, а ты, я помню, кое-как изъяснялся… Ну что, согласен?
– В Венецию? – простонал я. – Не могу, хоть убейте… Вы же знаете, Василий Яковлевич, я болен…
– А, дама сердца! – догадался Батурин. – У меня тоже была когда-то… дама…
Я сказал, что читал в газете про Татьяну Андреевну; Батурин вздохнул, потом достал платок, высморкался и молча кивнул.
– Буду откровенен с тобою, юнкер. Ты хорошо знаешь положение дел при дворе, знаешь, что Панины не ладят с Орловыми, и что позиция Панина слаба; ежели императрица снимет Никиту Иваныча, полетят головы, и первой будет моя. Успех же венецианского предприятия может помочь вернуть расположение Екатерины Алексевны…
Он замолчал. Я тоже умолк. Так продлилось около минуты. Потом где-то далеко начали бить городские часы.
– Василий Яковлевич, – сказал я, наконец, – ежели коллегия решила анлевировать этого литовца и потребно мое участие, я готов к действию. Один человек сказал как-то, что единственно приличная русскому человеку авантюра состоит в том, чтобы верою и правдой служить Е. И. В. Но вы должны мне пообещать, что сие временно и что я вернусь в Лейпциг.
Батурин протянул мне руку.
– Даю тебе честное слово! – воскликнул он. – И да, обещаю похлопотать о небольшой прибавке к твоей стипендии. В конце концов, К. И. Д. нуждается в образованных сотрудниках…
Я пошел в Гогенталише-хаус, чтобы проститься с Фефой. Немцы всё репетировали свою модную историческую трагедию.
– Es lebe die Freiheit![176] – кричал со сцены Берлихинген.
Дурацкая пьеса, подумал я; этот Берлихинген предал свое же собственное войско, проиграл войну, а драма изображает его идеальным рыцарем; тоже мне маркиз Пугачев.
– Фефа, – сказал я в гримерной, – я уезжаю в Италию, ненадолго. Есть одно незаконченное дело, дипломатического свойства… Но я хочу, чтобы ты знала: ты нужна мне; нужна, как вода заблудившемуся в пустыне человеку. Я небогат, но сейчас мне выпал шанс заручиться поддержкой своего начальства. Если всё сложится удачно, я получу чин и, возможно, смогу выбиться в люди. Я понимаю: ты хочешь выйти замуж за дворянина, а твой отец наверняка еще потребует финансовых гарантий…
– Мне плевать на деньги, – прервала мою речь Фефа. – Но меня волнует другое: почему ты всё время врешь? Я однажды приходила на Иоханнесгассе, и твой сосед Шмидт сказал мне, что у тебя какая-то странная болезнь; возможно, этой болезнью и объясняется твое вранье?
– Нет, – сказал я. – Всё совсем не так. Моя болезнь другого свойства. Я не могу тебе рассказать всего сейчас, Фефа! Клянусь, когда я приеду из Венеции, ты обо всем узнаешь. Но сейчас я не могу. Ты не готова еще услышать
– Значит, другой женщине, – недовольно произнесла она. – Вот как…
– Да, – еще больше запутался я, пытаясь оправдаться. – Другой, взрослой…
– Взро-о-ослой? – совсем разозлилась Фефа. – А я, по-твоему, кто, девочка? А ну, иди сюда! Я тебе докажу, я… я…
Я уверен, ежели бы современная наука перестала заниматься ерундой и обратила свое внимание на женскую натуру, она бы обнаружила непознанные континенты, по сравнению с которыми Австралия и весь Тихий океан – ничтожное пшеничное поле на краю сельского пруда. Ибо на женском континенте счастливый путешественник обнаружит горы Ревности, реки Обиды и туманные долины Тайны; смешанные в одной реторте, сии ингредиенты могут привести к внезапному взрыву чувств. Никогда не играйте с этими субстанциями, ежели вы не готовы однажды амурно капитулировать в театральной гримерке, среди битых флаконов, в куче средневековых костюмов, под крики немецкого рыцаря, настырно долбящего в запертую дверь своею железной рукой.
