Любимая Натали!
Мои шпионские злоключения продолжаются, только на этот раз им придано новое направление, словно бильярдный шар, который катился в одну лузу, столкнулся с другим шаром, и от этого резко изменил направление.
Возвращаюсь я вечером с репетиции, захожу в квартиру, открываю дверь в ванную комнату и – вскрикиваю в ужасе! Что бы ты думала? В
– А, Жюстина! – говорит он как ни в чем не бывало, – я рад вас видеть.
– Сударь, – говорю я нервно, – это вообще уже ни в какие ворота не лезет. Мало того, что вы заставили меня объясняться с полицией, так теперь вы еще и в моей ванной разлеглись! У вас что, в России везде так принято – в чужих ванных разлеживать?
– Нет, – отвечает Симон Мушенбрук, – в России так не принято. У нас, вообще, не очень много ванных комнат, и принадлежат они в основном аристократическим персонам, а простой русский народ парится в банях. Это моя личная слабость. Я, знаете ли, в юности заболел и меня лечили горячими ваннами, с тех пор я и привык… Это немного помогает, когда… болит голова…
– А вы знаете ли, – говорю, – что я актриса и что я прямо сейчас разыграю с вами сцену из спектакля «Шарлотта Корде убивает Марата»?
– Да, я знаю, – говорит он, – вы играете в Комеди Франсез. Мне нужна ваша помощь, Жюстина. Вы мне нравитесь. Вы мне немного напоминаете одну женщину, тоже актрису, в некотором роде…
– И с какой это стати я должна вам помогать? Вы же шпион!
– Ну да, – говорит он, – я шпион. Но поверьте мне, все, что я делаю, имеет целью помощь Республике.
– Я вам не верю.
– Вы знаете только то, что пишут в газетах, Жюстина. Возьмите, пожалуйста, перо и чер…
– Что вы себе позволяете!
– Возьмите, пожалуйста, перо и чернила и напишите Фуше, что вы вспомнили еще кое-что из нашего с вами первого разговора и хотите рассказать ему об этом в приватной обстановке. Пусть приходит сюда, на улицу Комартен. Добавьте еще какой-нибудь французской чепухи, намекните, что он нравится вам, что ли…
– Погодите, погодите. То есть это был…
– Пишите, Жюстина, пишите. Не люблю громкие заявления, но от вашего письма зависит, как будут развиваться отношения двух могущественных держав и дальнейший ход мировой истории…
И далее все в том же революционном духе: наша судьба в наших собственных руках, кто был ничем, тот станет всем, вперед, сыны отчизны милой, трам-пам-пам.
Ждем развязки шпионского кордебалета.
Твоя Ж.
Мы приехали в Венецию дождливым мартовским утром; было ветрено; мне показалось на мгновение, что я вернулся в Петербург: те же дворцы, каналы, сердитые лица, попрошайки, и тот же сырой запах болота, влажного, сковывающего движения сна.
– Serenissima[177], – сказал как будто какие-то стихи подвозивший нас лодочник, обводя рукою окрестности. – Сol solе novo a le reni…[178]
Мы остановились в гостинице; locandiera[179] поразила меня своею прагматичностью: она не только взяла с нас приличный аванс, но и записала наши имена, всё подробно расспросив.
– Я граф Карельский, – сказал Батурин, ничуть не дрогнув, – а это мой слуга.
Василий Яковлевич изложил нашу легенду, сочиненную в К. И. Д. под диктовку Панина. Якобы он ведет свой род от владетельных поморских князей, в годы Смуты перешедших под покровительство шведской короны; по его словам получалось так, будто бы владения его отца были подвергнуты секвестру в сорок третьем году[180], и теперь он простой верноподданный короля Густава, настоящий шляпник, ненавидящий Россию и императрицу Екатерину, живет в Стокгольме простым горожанином на средства, вложенные в риксбанк, и может позволить себе только одного слугу.
– А теперь представьте, – добавил Батурин, подняв палец к потолку, – что Петербург и Выборг построены на землях, принадлежавших моим прадедам; когда-нибудь я заявлю о своих правах и потребую от русского правительства компенсации за каждое здание, воздвигнутое на моей почве!
Хозяйка одобрительно кивнула; авантюра удалась.
– Вот объясните мне, Василий Яковлевич, – сказал я, когда хозяйка ушла, – чего этим полякам неймется? Почему они всё бунтуют и бунтуют?
