Ничего интересного в наблюдении за Пане Коханку не было. Почти каждый день к нему приезжали его соотечественники; они вместе пили, кричали, а потом ссорились; он жаловался на русских, на Чарторыйских, а затем начинал рассказывать различные небылицы: как он поймал русалку и влюбился в нее, а она родила ему пять бочек селедки, или как он катался в санях, запряженных медведями, и как летал на пушечном ядре, и как он выписал из Франции электрическую машину и заставил холопов называть себя повелителем грозы. Он был лыс, рыжеус, суеверен, весел и глуп; он не делал ни шагу без огнива, карманных часов, шнипера для пускания крови, табакерки, четок, печатки, запонки, кошелька для денег, пустого мешочка, зажигательного стекла, складного ножа и сабли; он чрезвычайно боялся чертей и привидений, и лежа в постели, непрестанно крестился, – типическое существо закатной эпохи, последний лыцарь Речи Посполитой, превратившийся в шута и пародию. Прощай, храбрая Польша! Мне нравилось быть твоим врагом.
В начале мая я пришел к Батурину с отчетом.
– Что-то затевается, – сказал я, – что-то крупное. Во-первых, была католическая Пасха, и поляки устроили свенцёны[184]. Коханку пригласил к себе венецианского дука и всех сенаторов и изумил гостей необыкновенною вместимостью польского желудка. Итальянцы, с ужасом посматривая на жирные кушанья, обходили их и прикасались только к маслу и к maccheroni, а Радзивилл показывал образец литовского аппетита, истребляя в изумительном количестве водку, ветчину и колбасы. Бедный дук так испугался за Радзивиллово здоровье, что по возвращении во дворец прислал пану искусного доктора…
– Тебе романы нужно писать, а не реляции, серьезно тебе говорю, – усмехнулся Василий Яковлевич. – Это всё чепуха; дук только и мечтает, как бы поскорее выпроводить Коханку из Венеции; я проверял.
– Погодите, это еще не всё, – перебил его я. – Во вторых, в доме побывал какой-то немец, Обер… Шнобер… я не расслышал; но суть в том, что скоро к Радзивиллу должна приехать из Германии невеста, некая графиня Алиенора…
Ночью мне приснился сон: будто я стою у кровати умирающего мальчика. Он возлежал на роскошной постели, а вокруг него стояли благородные дамы и кавалеры; французский кардинал в красной шапке принес Святые Дары. Мальчик был галантен и светел ликом, но в каждом предсмертном вздохе его слышался голос дряхлого старика.
– Однажды, – сказал кардинал, – русский царь Петр поднял его на руки и воскликнул: «Я держу в руках всю Францию!»[185] Что се есть? Что видим? Что делаем? Изящный век погребаем!
Я вскрикнул и проснулся; я был в своей комнате, в Венеции; в окно бил яркий солнечный свет. «Что если моя настоящая родина не Россия, а Италия? – почему-то подумал я. – Что если когда-то, давным-давно, я жил здесь, а потом северным ветром мою душу занесло в далекий и чуждый мне край? Да и может ли быть у человека земная родина? И не нужно ли прежде всего искать царства небесного, свою истинную страну?»
– Проснулся? – перебил мои размышления Батурин. – Вставай, юнкер. Хочу показать тебе кое-что интересное.
Он протянул мне зрительную трубу. Я с содроганием взял ее в руки; ранее я видел такую трубу только у турецкого шпиона, следившего за нашей крепостью.
– Видишь палаццо, голубенькое такое, вон там, за церковью? – сказал Василий Яковлевич. – Знаешь, что это? Это французское посольство…
– Ага, вижу…
Рядом с палаццо болталась в мутной воде гондола. Из лодки на брег поднялась женщина: невысокого росту, сухощавая, но стройная. Мне показалось даже, я расслышал шелест юбок. Подбежал французский паж, она передала ему записку.
– А теперь смотри внимательно, юнкер, куда сей отрок в голубом направляется…
– Васильевская, колбасная лавка, солеварня, чумная церковь… Ба, да он идет к нам![186]
– Не к нам, а к Пане Коханку; а баба, которую ты видел, и есть графиня Алиенора. Но почему она сразу не поехала к Коханке, а зачем-то остановилась во французском посольстве? Какой резон, спрашивается? Ах, едрижкина сила! – Батурин ударил себя по лбу. – Что если марьяж с Радзивиллом только прикрытие для отвода глаз? Коханку что? Мелочь пузатая, дурак… А девка эта на довольствии у К. С.! Да и имя, судя по всему, фальшивое, у наваррской королевы[187] взаймы взятое… Ах, я лопух недогадливый… Ну-ка, подай мне трубу…
– Василий Яковлевич, – сказал я, – вы должны мне прилично объяснить, что есть К. С., я не понимаю… Коллежский советник, что ли?
– Да что ж тут непонятного! – рассердился Батурин. – К. С. – это
