– Я был тогда еще щегол, вроде тебя, – сказал Батурин, отставив трубу зрительную и раскурив трубку с табаком. – Было мне семнадцать или восемнадцать лет; по рекомендации моего благодетеля меня взяли в Пажескую школу, дабы я к постоянному и пристойному разуму и благородным поступкам наивяще преуспевал. Но я преуспевал совсем в иных науках. Из римских поэтов я выучил только Горация, а всё остальное казалось мне несусветной глупостью, особенно геометрия. Целые дни я проводил в попойках. Таков наш век: всё настоящее, народное считается порочным, а всё искусственное и модное – образцом для почитания. Я подражал всему французскому и предавался безудержным наслаждениям, я не хотел ни за что отвечать, а хотел только оставаться ребенком. Но вот, один случай перевернул мою судьбу.
Как-то раз меня направили с поручением к Воронцовым; я должен был пажествовать на одном балу, на котором была и императрица. Внезапно Елисавете Петровне стало дурно, и она удалилась с кузиной[188] и еще несколькими дамами в отдельную залу; меня взяли с собою вместе с напитками. Дверь отворилась, и вошла еще одна дама, француженка. «Сударыня, – сказала императрица, – Анна Карловна рекомендует вас как превосходную чтицу. Не прочитаете ли вы нам что-нибудь на галльском наречии? С тех пор, как нас покинул маркиз Шетарди, я скучаю по игристым французским винам»[189].
Француженка начала читать Lettres Persanes[190]. Ее дивный голос очаровал меня. Она как будто напевала, а я уже думал только о ней, о ее прекрасном юном теле, похожем на статую, о ее белокурых власах и овальном лице, о том, как я буду осыпать его поцелуями и сжимать ее перси в своих руках. Чтение понравилось и Елисавете Петровне. «Ступай, голубушка, – сказала она, – но завтра непременно являйся в Летний[191], с книжкою».
Я выследил, где живет француженка; это был дом одного банкира. Ночью я пробрался под ее окна, и, осторожно ступая по кнорпельверкам, поднялся на второй этаж, чтобы заглянуть в спальню. О сладостный миг! Я вижу, как моя француженка снимает с себя корсет и прочие женские причиндалы; слюна подступает к моему горлу, как вдруг я понимаю, что предо мною стоит не баба, а
Спустя некоторое время я увидел негодяя на приеме у императрицы. «Послушайте, мадемуазель де Бомон, – сказал я. – Я знаю вашу тайну; вам лучше покинуть Петербург, пока я не доложил, куда следует; я честный человек, добавил я, использовать ваш секрет для своего продвижения по службе я никак не буду, но и видеть, как вы оскорбляете общество своим присутствием я тоже не хочу. «Ах, это вы лазали под моими окнами! – смеется мадемуазель де Бомон. – Что ж, если вы предпочитаете мужской разговор, я с удовольствием расчехлю свою шпагу, а то она что-то запылилась в сундуке». – «Буду рад предоставить вам сатисфакцию! – горячо отвечаю я. – Встретимся на Черной речке, завтра утром…»
Более унизительного поединка в моей жизни не было. Француз трепал меня, как детскую игрушку, сыпал фланконадами[192], а под конец основательно вымотал и, раскромсав мне левую щеку, повалил на сырую землю. «Глупец, – сказал он, – ты ввязался в большую политическую игру, и мне следовало бы убить тебя. Но я прощаю тебя, русский юноша, в надежде, что когда-нибудь ты поумнеешь».
Я поумнел в тот же день и пошел к Бестужеву. Выслушав меня, Алексей Петрович расхохотался и сказал, что ему и так давно всё известно, и что это на самом деле никакая не мадемуазель Бомон, а шевалье д’Эон, агент Королевского секрета, и сей шевалье прибыл в Россию с тайной миссией склонить императрицу к союзу с французским двором. «Не переживай, герой-любовник, – сказал он. – Елисавета Петровна в курсе сего маскарада…»
После чего Алексей Петрович угостил меня выпивкою; он, вообще, любил хлебнуть лишнего; и спросил, как я представляю свою будущность. Я отвечал, что нахожусь в расстройстве чувств и не могу решить ничего положительного. «В таком случае, – улыбнулся канцлер, подняв над головою кубок, – я намерен предложить тебе место в К. И. Д.; мне надобен человек, умеющий ловко лазать по кнорпельверкам…»
– Василий Яковлевич, – перебил я. – Но ведь Россия в немецкой войне стала союзницей Франции, а Бестужева отправили в отставку… Получается, что мадемуазель де Бомон, то есть я хотел сказать, шевалье д’Эон, все-таки добилась… добился своего?
