Судя по вашему мягкому, окающему голосу, вы родились в старинном немецком городе Нюрнберге, в семье булочника (вы сначала взяли с подноса булку, а потом поморщились, как будто вспомнили что-то, и положили назад). С детских лет вы смотрели по сторонам и задавались только одним вопросом: почему вы не такая, как Фефа? Почему вам не улыбнулась судьба? Почему у вас нет дорогого платья, быстрого жеребца и вкусного ужина? Ваш отец, обычный немецкий горожанин, еле сводил концы с концами, и чтобы хоть как-то заглушить чувство обычности, он пил, а напившись, начинал нести всякую чушь. И тогда вы решили, что сделаете свою жизнь сами; вы не будете молиться и просить помощи у обидчицы фортуны, вы просто схватите бога за шиворот и будете трясти, пока из небесной радуги не посыплются звонкие пистоли. И тогда вы начали свою блестящую карьеру, путешествуя от одного города к другому. В каждом новом городе вы брали кредит у местных торговцев, а потом сбегали в другой город и к другому поклоннику, играли с ним, заставляли ревновать, безумствовать, унижаться, – и в конце концов тоже бросали.
Заметьте, я не осуждаю вас. Я считаю, что когда-нибудь наступит время, когда все люди будут жить именно по таким прагматическим принципам. Я искренне восхищаюсь жителями американских колоний, которые сейчас взяли этот принцип на вооружение. Минувшей зимой несколько колонистов переоделись индейцами, проникли на британский корабль и сбросили в воду ящики с чаем, которые английское правительство согласилось поставлять даже по более низкой цене, чем контрабандная. Но ненависть колонистов к тому, что им указывают из Лондона, как нужно жить и по какой цене покупать, заставила их пойти на дерзкую авантюру. Скоро колонисты соберутся на конгресс, который составит новую, великую хартию вольностей. Это заря новой эпохи, начало нового мира, о котором я мечтаю и который я всею своею душой поддерживаю.
Но вы ошиблись в одном.
– Вы глупец, – равнодушно произнесла чахоточная, прищуриваясь и всматриваясь в морскую даль. – Вы уже отдали Россию явно не лучшей немке, и поверьте мне, большого вреда оттого, что одна немка сменит другую, для России не будет…
– Нет, – отвечал я. – Я не монархист; возможно, вы это уже заметили. Мне не нравится Екатерина; хотя бы потому, что ее правление в принципе нелегитимно. Она пришла к власти, устранив собственного мужа. Она не передает власть своему сыну, законному наследнику престола, хотя должна была это сделать еще несколько лет назад. Екатерина очень болезненно относится к любым попыткам отодвинуть ее в сторону, она кусается, как собака, всякий раз, когда ей указывают на недостатки ее правления. Но я поддерживаю ее. По одной простой причине: она доверяет только русским. В окружении императрицы только патриоты, либо на худой конец, сильно обрусевшие иностранцы, выучившие российский язык и ставшие гордостью русской нации, вроде Фонвизина[202]. Таких иностранцев царица женит обычно на своих фаворитках, воспитанницах Смольного института, чтобы привязать к русскому трону, и правильно делает: что может быть прочнее связи с родною землей? Только связь с любимой женщиной…
– В таком случае, – сказала самозванка, повернувшись ко мне и улыбнувшись самой очаровательной, самой лестной женской улыбкой, от которой иной мужчина уже, наверное, лежал бы в коленях и умолял разрешить ему пойти умереть, за один поцелуй, за полпоцелуя, – вам придется вернуться в темный кубрик. Я немка, да, я прагматична… Я, кажется, забыла упомянуть об одном козырном тузе в моей колоде, который будет пострашнее турецких янычар, французских шпионов и польских неудачников.
Я похолодел.
